Ана забрала с собой ключи, а я не стала менять замки, ведущие к моему сердцу. Срывы преследуют меня до наступления тепла. Я знаю, что рано или поздно всё равно вернусь к ограничениям. Ана простит меня. Ана любит меня. Всё равно, какую часть жизни я потеряю, но я бы уснула, чтобы не есть, и спала бы, пока не похудею.
Я заставляю себя посмотреть в зеркало. Оно меня убивает. Не только оно, конечно. И так всё видно, без зеркала. Только подумай, сколько нужно было съесть, чтобы такой стать? Когда я успела всё это съесть? Я не помню.
Живот сворачивается, как тряпка, а я чувствую, как эти складки ложатся на колени. Люди – это просто куски мяса с циркулирующей кровью. Все мы – пакеты с мясом. Ошмётки. Невыносимо осознавать своё тело как таковое. Невозможно чему-то радоваться и чего-то хотеть, когда у тебя есть это тело. Уже нет отдельных его частей, есть только один большой кусок мяса.
Я ела, чтобы потом снова худеть. «Окей, сейчас я ем, но лишь затем, чтобы потом снова не есть». Каждый день я ждала, когда в голове раздастся спасительный щелчок. Тогда я отложу еду. Снова начну жить. Я знала, что Ана вернётся, но вечно ей что-то мешало. Вновь и вновь. Какой-то зверь. Звериный голод.
Дома оставалось немного еды – кефир и творог, пара ложек сухой овсянки – ни яблочка, ни молока. Но надо и от этого отказаться, и от походов в магазин. Остаётся всё меньше времени, чтобы похудеть.
Однажды утром я проснусь и, как Жюстин[9], просто перестану есть. Это же просто, Соня. Просто. Всё просто. Очень просто прекратить есть. Завтра – да. Завтра я перестану есть. Или умру, но я не хочу умирать толстой. Ключевое слово здесь – «толстой». Я хочу избавиться от этого тела. Я просто хочу быть совершенно пустой.
План Б
Я пребывала в своём языке, он был безоговорочно узок, как старые улочки Китай-города. Я трудолюбиво занималась монтажом и старалась обогатить этот язык. На А – конечно, анорексия. На Б слово из девяти букв – «ад на земле».
Бисакодил, или «бисак», как его называют анорексички, – слово, от которого хочется перекреститься: «Больше никогда, пожалуйста, больше никогда в жизни я не хочу его слышать».
Бисакодил – это очень страшно. Две таблетки – больно, неприятно, но терпимо. Три-четыре – тоже терпимо. Но в какой-то момент ты думаешь: «А что, почему бы и да? Почему бы не выпить десять-двенадцать? Или сразу двадцать? Это ведь так просто». Можно отдаться булимическому приступу без уничтожающего чувства вины, зная, что потом примешь ещё бисакодила, ляжешь и будешь ждать бурю. Как результат – поразительный эффект: впалый живот, слабость, лёгкость, минус на весах и счастье оттого, что всё закончилось. Но ничего не закончилось.
Эта книга могла бы быть очень короткой. Я могла бы написать одну фразу – «никогда, никогда не пейте бисакодил», – и этого было бы достаточно. Точка. Не делайте, как я.
Я запихивала в глотку горсть жёлтых таблеток, не считая. Принимала его блистерами – 10, 20, 30 штук за раз? Они стоили так дёшево, а проглотить таблетки было так легко. Это крайняя мера, о которой я узнала из сообществ для анорексичек во «ВКонтакте». Но о том, что это ад на земле, меня никто не предупредил.
Первые три часа намёков на катастрофу нет никаких, потом спазмы, как раскаты грома, предвещают бурю. Это похоже на умирание. Бессонная ночь, попеременно бросает то в жар, то в озноб. Я забивалась в угол комнаты, чтобы почувствовать границы своего тела, зажатого стенами, подтягивала колени к груди и обхватывала руками. Тело покрывалось холодным потом, била дрожь.
Целиком захватывает невыносимая боль, столь острая и мощная, что ты теряешь способность понимать и ощущать что-либо, кроме неё. Жжение адское. Перед глазами всё плывет. Четыре часа в скукоженном состоянии. Ты уже не контролируешь себя. Кажется, что все внутренности выпадут наружу. Боль накатывает такими агрессивными волнами, что хочется выть. Кровь. И кровь тоже. А жжение сохраняется ещё несколько дней. Ещё никогда мне не было так физически плохо.
Всю ночь я металась, как мечутся ветры высоко в небесах, туда-сюда между туалетом и комнатой. Утром на трясущихся ногах доволакивала своё тело до кровати и, обессиленная, падала на насквозь мокрые от пота простыни. Наваливалась такая усталость – страшная, бьющая наотмашь усталость, от которой тяжело даже дышать… и боль, будто меня всю ночь напролёт избивала дубинками банда самых двинутых на голову полицейских.
Я жалобно скулила и думала только о том, что хочу умереть. Лучше бы я тогда умерла, потому что этот марафон продолжался целое лето. Белки глаз покрылись сеткой лопнувших сосудов, веки краснели и опухали, зато живот наутро был таким плоским, даже впалым, – прилипал к позвоночнику, – что можно было есть ещё.
Миром правит стечение обстоятельств, под давлением которых растворяются в воздухе все тщательно продуманные планы. Я не допускала свободного времени. Но всего одной секунды было достаточно, чтобы потерять контроль и допустить срыв, который случался рано или поздно, но всегда рано. В конце концов, почему бы и нет?
Очередной срыв, очередное моральное самоуничтожение. Впрочем, ничего нового. Я не знаю, как перебороть себя. Утопаю в болоте бредовых мыслей, бесконечных срывов и голодовок. Но продолжаю биться. Может, сегодня будет последний день моей борьбы, может, завтра. Я сделаю ещё одну попытку. Может, она не последняя, но я не сдамся, пока не достигну своей цели.
«Я откушу всего один раз и выброшу», – думала я, покупая фисташковое мороженое.
Кусала один раз и проглатывала, не почувствовав вкуса, только холод, пронзивший зубы, как укол анестезии. Стояла возле урны и оглядывалась, ожидая, что кто-то меня остановит. Есть было стыдно, но не менее стыдно и выбрасывать еду. Не то чтобы я очень любила мороженое, но было какое-то притягательное счастье в том, чтобы идти по улице, смотреть по сторонам и наслаждаться сливочным лакомством. Но мороженое, а вместе с ним и счастье быстро заканчивалось. Даже самый большой рожок исчезал слишком быстро в красной полости рта.
Я выбросила, скорее, бережно положила стаканчик бледно-салатового цвета на дно пустой урны, к которому прилипли сигаретные окурки, но не прошла и десяти метров, как впереди забрезжил новый оазис. Увидев его, я не шла – бежала, чтобы проделать всю операцию заново, но на этот раз я была полна решимости съесть мороженое целиком. А потом ещё одно и ещё. В этом стремлении обретаешь такую ясность, что сходишь с ума. В предельной ясности я неслась, как «Титаник» в поиске своего айсберга.
Я гналась не за удовольствием – куда там! Я гналась за короткими минутами, когда мозг отключался и ни о чём не думал. Хотя что за глупости? Нет, конечно, думал. Ни на секунду его не оставляло предчувствие вины. Вина скребла так мерзко, точно нож по пустой тарелке.
Я делала это как будто для того, чтобы ещё больше себе навредить. Сделать ещё хуже. Ничего иного безумное сафари по узким улицам Китай-города не сулило. Я падаю вниз, и падение кажется бесконечным. Я бреду, не разбирая дороги. Весь мир вертится, и я бегу по кругу. Кружится голова. Солнце садится за аркой Покровских ворот.
Я исчезаю в тёмном переулке. Я знаю этот переулок, знаю, куда он ведёт. И всё же я не могу сдержаться. Мой ежедневный труд, простые дела, все мои повседневные занятия – всё рассыпается в прах.
После пяти-шести мороженых я двигалась медленно на ватных ногах, будто во сне. Картинка перед глазами расплывалась, как гель в лавовой лампе. Я видела здания, деревья, как по улицам проносились машины, но не видела людей вокруг. Почему нет людей? Может, я уже умерла?
Моя одиссея проходила по кругу – Маросейка, Покровка, Покровский бульвар, Подколокольный переулок, Большой Спасоглинищевский переулок, Маросейка. Тесно прижатые друг к другу дома тянулись вдоль улицы, насколько хватало взгляда.
Я заходила в каждый магазин на моём пути не по одному разу, а столько, сколько делала кругов по этим улицам, каждый раз решая, что он станет последним. Тот, кто знает, что уже всё кончено, двигается особенно быстро. Улицы проплывали одна за другой и скрывались за поворотами. Вы могли наткнуться на меня там.
Я проводила часы, слоняясь по супермаркетам, не решаясь выбрать то, что я хочу. Я хотела всё. «Добро пожаловать к Дикси».
Кульминацией было кафе, которое я обнаружила в уединённом местечке посреди выгоревших фасадов жёлтых домов. У него не было вообще никакого названия – мой остров лотофагов, остров циклопов, остров сирен, остров волшебницы Цирцеи, пролив Сциллы и Харибды.
Двери пропускали меня внутрь, но не давали выйти. Наступало мгновение, когда я понимала, что перешагну через порог и вернуться назад уже не смогу. Дело не в том, что они становятся непроницаемыми, – просто я знаю, что не смогу это пережить, что наружу больше не выйду – так и останусь там. Там я впервые попробовала лазанью. Впервые попробовала чизкейк «Нью-Йорк», который был для меня не менее экзотичен, чем сам заатлантический город.
В беспорядочном нагромождении витрин мясных блюд и гарниров, салатов и сэндвичей, десертов и пирогов я видела мой Нью-Йорк, мой Манхэттен, мою Пятую авеню, мой Бродвей. Как видите, я сохраняла связь с миром через дешёвую кулинарию, что казалось мне неизмеримо поэтичным.
Как невозможно без учащённого сердцебиения взять в руки любимую книгу, так я не могла без содроганий взять в кафе сэндвич с курицей. Как бы мне хотелось просто сидеть там, сколько в голову взбредёт, и смотреть, как едят люди. Это самое приятное зрелище в мире.
Бескомпромиссно я заказывала всё, на что мне хватало денег и жадности в горящих глазах. Но лицо кассира, одновременно добродушное и строгое, которое я, кажется, видела когда-то во сне, заставляло меня стыдиться. Эта встреча не была слита с реальностью, она протекала где-то между явью и сном. Становилась вехой на моём пути и будет сопровождать меня постоянно и до самого конца. Мне кажется, что я до сих пор сижу там, держа, пренебрегая прав