илами этикета, в левой руке нож, в правой – вилку.
Из последних сил я пыталась не дать приступу закончиться. Продлевала срыв как могла, потому что, когда ты остановишься, наступит такое отчаяние, что не будет в нём никакого просвета, никакой надежды. Полное отчаяние и оцепенение.
Тело предало меня. Я сама дала себе упасть, как перезрелый плод, который садовник случайно раздавил сапогом. Досадное недоразумение. Я жалела, что не могла вызывать рвоту и продолжать этот срыв бесконечно. Даже не могла уменьшить его последствия.
Госпожа Мия так меня и не посетила. Организм не хотел ничего отдавать. Я пробовала, но ни разу не получилось. Сколько бы я ни старалась, как бы ни пыталась вызывать рвоту, у меня ничего не получалось. Слюни, слёзы, сопли текли в избытке, но еда не выходила даже при помощи зубной щётки, засунутой глубоко в горло. Когда случался срыв, всё оставалось во мне.
Перестаньте, перестаньте, прекратите, пожалуйста. Я больше не хочу это чувствовать. Господи, как я хочу обратно, когда не заморачивалась по поводу веса и еды, когда нравилось себе улыбаться, когда не срывалась на близких из-за чувства голода или, что ещё хуже, чувства слабости после переедания. Я терплю поражение за поражением, несчастье за несчастьем. Мне никогда уже не выбраться из этого кошмара. Я ненавижу себя. Мне некого ненавидеть, кроме себя.
Я гуляю по городу, злачному, живописному району. До чего же он красивый. Улицы переплетаются с улицами и исчезают в других перепутанных улицах. Брожу вдоль трамвайных путей, заглядываю в зеркальные витрины. Отражение приводит меня в такое отчаяние, что я готова, как Эдип, выколоть себе глаза. Но я знаю, что это не поможет – я выколю себе глаза, но всё равно останусь жирной. Вместо этого снова покупаю бисакодил и заглатываю горсть.
Я отступаю назад, чтобы оценить понесённый ущерб, а затем пройти тот же путь заново. Когда всё будет совсем плохо, может быть, я снова решусь худеть. До сих пор веря в собственные обещания, спускаюсь в свой маленький, сладкий, но такой печальный ад.
Любовь и голод
Разве не все письма – это письма о любви? Мои письма – о любви к Ане. Я пишу неаккуратным кривым почерком, который сама не могу разобрать. В блокноте нахожу полароидный снимок, который был сделан несколько лет назад. На нём болезненно худая девочка с узловатыми коленками, торчащими ключицами, вытянутым лицом и набухшими на лбу венами. Её кожа белая, словно блюдце с молоком. Хрупкий птенчик из папиросной бумаги. Я смотрю на неё, и мне хочется хотя бы на секунду, всего на мгновение прикоснуться к ней. К тому, что от неё осталось. К пустому кратеру на месте девочки. Сказать ей: «Ты так прекрасна. Не ешь, не начинай, не предавай Ану».
На этой цветной фотографии я себе нравлюсь. Её сделал Арсений, когда я единственный раз ночевала у них с Катей.
С Катей и Арсением мы вместе учились графическому дизайну. На курсе меня почти не замечали. Мне казалось, что я невидима, и нельзя сказать, что это было неприятное чувство. Как будто я была там и не была. Не знаю почему, но они прониклись ко мне симпатией с самого первого занятия. Сели по обеим сторонам от меня и окружили вниманием. Они были старше меня на пару лет, но я ощущала разницу между нами не из-за возраста, а статуса – они были женатой парой, единым организмом. Приходя домой, они готовят ужин. Пьют пиво. Пиво ведёт к беседам, пустым разговорам, милым глупостям. Заканчивают пиво и ложатся в постель. Я была свидетельницей трений, которые возникали время от времени, но между ними никогда не вспыхивали искры настоящей ссоры. Мои глаза в буквальном смысле всё фотографировали. Мне выпало быть чем-то вроде фотокамеры, фиксирующей их тихое счастье.
Однажды они принесли на занятие большой мешок с мелкими зелёными яблоками со своей дачи. Яблоки были ужасно кислыми и твёрдыми, но я была единственной, кто с удовольствием грыз их на перерыве, и даже не морщилась. Мне кажется, этот случай дал начало нашей прекрасной дружбе. В тот вечер мы втроём пошли до метро и стали так делать каждый раз. Благодаря долгим разговорам после занятий мы стали друзьями.
Эта дружба была ещё драгоценнее для меня тем, что они проявляли интерес к моей болезни. Со мной никто никогда так не разговаривал. Они спрашивали, все ли женщины в моей семье такие худые. Я говорила, что вовсе нет – у меня предрасположенность к полноте, с которой я борюсь с детства. Может быть, они выбрали меня по той простой причине, что, как и я, они не очень-то справлялись с жизнью. Нам сложно доверять людям, у которых всё хорошо.
В первый день внезапно пришедшего лета они позвали меня в гости. Множество мелких неприятных вещей – только что минувший день, незачёт за работу по композиции, пропущенный звонок от мамы – стёрлись из памяти при мысли о предстоящем приключении. Тысячу лет никто не приглашал меня в гости. Сегодня может произойти только что-то хорошее.
Сразу после занятий мы поехали на метро по оранжевой ветке на северо-восток. Они жили на станции «Ботанический сад», которая у меня в воображении превратилась в Ботанический sad[10]. Сад грустный, потому что через пару недель Катя и Арсений уезжали в Америку, как говорили, насовсем, и оставляли меня в Москве одну, совсем без друзей.
Незаметно мы подошли к красной «Пятёрочке». На асфальте возле магазина поблёскивало битое стекло. Бездомный мужчина потушил сигарету о кирпич здания, сотворив маленький искропад. Мне улыбнулась луна. Я нутром ощутила волшебство и безумие повседневной жизни. Вселенная была добра, и передо мной раздвинулись стеклянные двери магазина. Я снова почувствовала ту детскую радость, как от открытия рядом с домом первого супермаркета, где продавались чипсы в тубе, питьевые йогурты, мармелад в форме мишек, коробки хлопьев для завтрака и хрустящие подушечки с начинкой. Всё, что я видела в американских фильмах вроде «Трудного ребёнка» и «Ловушки для родителей», которые смотрела на кассетах из видеопроката. Словом, всё, о чём может мечтать ребёнок, оказалось собрано в одном месте и находилось на расстоянии вытянутой руки. Совершенное счастье на расстоянии вытянутой руки.
Катя и Арсений набрали целую корзину еды, которой я откровенно восхищалась, несмотря на то, что они выбирали то, что дешевле. Их действия отлажены, как работа часового механизма. В моей корзине была только бутылка красного вина. Женщина с чёрными волосами пробила товары на кассе.
Я пошла к выходу, чувствуя лёгкую слабость и потряхивание в ногах, будто уже была пьяной. Меня мучил голод и вместе с ним осознание, что если я начну есть, то уже не смогу остановиться.
Всю дорогу из магазина я думала не об их волнительном отъезде на другой континент, я думала только о еде, которую они несли в пакете домой. «Не предавай свою мечту. Не дай еде взять власть над тобой. Не срывайся», – говорила я себе, может быть, даже бормотала вслух. Но внутренне я уже предвидела неизбежное и смирилась со срывом. В неудачные дни, которых за последние несколько лет случалось немало, я привыкла к этому ощущению, знакомому до состояния дежавю. Я вступила в него, как бы раздвинув занавес из нитей с бусинами.
Мы шли, и по мере приближения к дому в моём сознании снова совершалась причудливая, лишённая всякой логики перемена. Удивительным образом мне казалось, что от еды, которую покупал кто-то другой, я не поправлюсь или поправлюсь не так сильно. Мои ладони похолодели. По пальцам пробежало онемение. Луна на небе поднялась высоко, её свет отражался в окнах домов. Я чувствовала её одиночество, мне было горько и обидно за неё, как за саму себя.
В их доме было много нового для меня – объёмная детальная семейная жизнь, но меня она не интересовала – интересовала не так, как еда.
Я села за стол, окинула кухню цепким рентгеновским взглядом. Вижу чётко, с фотографической ясностью, всё, что съедобного есть в их доме. Они начали готовить ужин. На это уйдёт не меньше часа. Я столько ждать не могла. Не соображая, что делаю, я накинулась на то, до чего могла дотянуться, что лежало в открытом доступе.
Я сметала еду с лёгкостью вихря, который яростно уничтожает всё на своём пути. Начала с кефира. Выпила литр залпом, прямо из пакета. Стыдливо, для приличия, оставила на донышке два глотка. Нелепо убрала пустой пакет в холодильник. На столе нашла засохший лаваш. Доедать его было не так стыдно, ведь они его наверняка выбросили бы, если бы я не объявилась вовремя. Я съела йогурт, который они оставили на утро и весь засохший хлеб, который они хотели отдать птичкам. Я не могла остановиться, даже когда желудок начало больно распирать. Я чувствовала себя марионеткой. Не я сама, а кто-то другой контролировал мои движения. Что-то, что было сильнее моей собственной воли. Голод.
Потом было что-то ещё и ещё, но я этого уже не помню. Они не сказали ни слова. Объелась я тогда страшно – живот натянулся, как барабан, но они, конечно, всё понимали. Что-то по-своему понимали про мою болезнь и жалели. Из темноты улицы доносился собачий лай. Мне было нечем дышать.
Катастрофическое мышление поглотило меня. Это конец всего. Я уже видела этот конец, поэтому позволила себе есть – наедалась перед смертью. И всё-таки у меня было чувство, что я совершаю самый страшный поступок в своей жизни.
Когда Катя поставила передо мной большую тарелку с едой, я так оробела, что не сказала ни «да», ни «нет». Покачала головой, пожала плечами – глупые, ничего не значащие жесты.
На ужин были свиные рёбрышки с картофелем и салат. Мясо отставало от костей тёмными маслянистыми кусками. На блюдце лежали ломтики сыра. Даже после всего, что я съела, даже когда уже не могла дышать от набитого едой желудка, я смотрела на всю эту еду с жадностью.
– Можно я заберу это домой?
– Конечно, – ответила Катя.
– Простите. – Я едва могла говорить.
– Всё в порядке. Чувствуй себя как дома, – продолжила она. Её голос нежный, словно сэндвич, с которого аккуратно срезали корочку.