Они ели медленно, как бы между делом, ни на минуту не прекращая оживлённого разговора. Мне было сложно понять, о чём они говорят. Разве вообще что-то имеет теперь значение?
– Пойдёмте в комнату?
Голос Арсения выдернул меня из полуобморочного оцепенения. Стол передо мной опустел. Катя складывала грязную посуду в раковину. Я послушалась.
Единственную комнату, служившую спальней, гостиной и кабинетом, освещал небольшой торшер. На полу лежал узкий матрас и турецкий ковёр с серыми кистями. У стены стояла двуспальная кровать, напротив – большой книжный шкаф.
– Очень славно, – оценила я.
Я сажусь на матрас. Катя падает рядом и обнимает меня. Арсений приносит полароид. Я подтягиваю колени к груди – мне хочется сложиться, свернуться, как лист бумаги, лишь бы только они не увидели мой надутый живот. Снимок медленно выползает из камеры. Мы, вплотную прижавшись друг к другу, склоняемся над проявляющимся на глазах изображением. Я вижу себя такой толстой, что становится неважно, сколько ещё я съем и наберу – всё потеряно, ничего не исправить. Катя, которая была крупнее меня раза в два, кажется мне худой, а я себе безнадёжно толстой, а завтра буду ещё больше. Я говорю всё это вслух, когда снимок обретает чёткость.
– Хочешь сказать, что ты сейчас толстая? – спрашивает Катя.
– Конечно!
– Скажешь тоже! – Она смотрит на меня, вскинув брови. – Вот я толстая.
– Ты худее меня, – говорю я.
Она недоумевающе моргает, пытаясь понять, серьёзно я говорю или шучу. Я не шучу.
– Вы же помните, какой я была?
– Да, ты изменилась, – говорит Арсений.
– На меня стали так смотреть, – отвечаю я и приглушаю голос до шёпота: – Даже останавливаются и из машин что-то говорят.
– Да-а-а. – Его губы сами собой разъехались в улыбке.
Новообретённая плотность обернулась физической болью и отчаянием. Я хотела быть бесполой. Вместо эмоций и человеческих чувств во мне остались лишь апатия, отрешённость, раздражительность и редкая эйфория. Эйфория не от радости или любви, а от голода.
От вина во рту всё плавилось. Мы пили его из кофейных чашек, и я рассказывала про свою болезнь. Они слушали так, будто им на самом деле интересно, хоть в это и сложно поверить.
– Как долго ты не ела? – спросил Арсений.
– Я ела, только совсем немного.
– Сколько?
Он слушал внимательно, чуть ли не затаив дыхание.
– По триста калорий в день. Пол-литра кефира и один обезжиренный творожок.
– Тогда понятно, почему ты набросилась на еду, – сказал он. – У меня была одна знакомая, которая тоже болела анорексией, но она ела только зелёные яблоки. Потом она стала есть всё, но вызывала рвоту. А ты вызываешь рвоту?
– Заткнись, Сень, – нервно оборвала его Катя.
– Нет, ничего. Я люблю поговорить о своей болезни. – Я пролила на себя немного вина, поднося чашку к губам. – Нет, я не вызываю рвоту.
– Зачем ты это делаешь? Это последний вопрос.
Я на секунду задумалась. Рубить правду сплеча и портить наш последний вечер не хотелось.
– А почему нет? – ответила я и засмеялась.
Через секунду мы хохотали втроём. Лица разрумянилась, в глазах появился блеск, мы допивали по второй чашке вина. Они смотрели старый фильм про «Уотергейт», а я рассматривала «Гернику». Они подарили мне альбом с картинами Пикассо и сборник рецептов «Грузинская кухня» для моей впечатляющей коллекции, которая насчитывала уже с десяток кулинарных книг.
Я лежала в одежде и не могла уснуть от рези в животе. Ступни сводило судорогой, кости как будто выкручивали. Где-то в городе выла полицейская сирена. У соседей сверху маленький ребёнок плакал всю ночь. Мне тоже хотелось залиться безутешным плачем.
Я смотрю на это фото, и меня накрывает волна отчаяния. Когда я в первый раз его увидела, я считала себя безнадёжно толстой, но сейчас я бы отдала всё что угодно, лишь бы вернуться в то тело. Оно было действительно худым, болезненно худым. Эти воспоминания рвут мне душу. Они отнимают силы, делают меня ещё слабее, если только это возможно.
Я проснулась под слепящим солнцем. В комнате жарко и душно. В животе бурлило. Я встала и пошла на кухню, намереваясь в высшей степени осознанно сделать себе ещё хуже. Там нашла свою порцию ужина, оставшуюся с прошлого вечера. Еда немного подсохла, но я всё равно набросилась на неё. В дверях появился Арсений. Он ни о чём не спросил.
Следом проснулась Катя и, сонно протирая глаза рукой, зашла на кухню. Утренние процедуры. Болтовня. Телевизор. Я смотрела, как на экране сменяются кадры новостей, время от времени отхлёбывала кофе из чашки, в которой вчера было вино.
За завтраком утро превратилось в погожий день, и мы пошли гулять в последний раз перед тем, как они навсегда покинут страну. Парк был погружён то в свет, то в тень, и мы шли без цели и направления, стараясь оставаться на солнце.
– Я буду скучать, – сказала я.
– Мы тоже, – ответили они хором.
По глади пруда медленно скользили лебеди. В воде отражались воздушные облака. На ближнем берегу несколько девушек репетировали танец с лентами.
– Ты над чем-нибудь сейчас работаешь? – спросила Катя.
– Ни над чем особенным.
Спустя несколько секунд тишины я продолжила:
– Впрочем, я пишу книгу про анорексию.
– А название уже есть?
– Да, название я придумала первым.
– Какое?
– Любовь моя Ана.
– Ана – это кто?
– Анорексия.
– Почему Ана?
– Потому что в болезни мы одушевляем её и разговариваем с ней, как с подругой. Хотя я не уверена, может, придумаю другое название.
– А мне нравится, – сказала Катя.
– Чем всё закончится? – спросил Арсений.
– Не знаю. Вполне возможно, что героиня покончит с собой.
Их голоса и улыбки меняются.
– Пообещай, что не сделаешь это, иначе мы никуда не поедем.
Очень соблазнительно заставить их остаться. Они пытаются меня поддержать, и я ценю это. Улыбаюсь, киваю, и Катя улыбается мне в ответ, уверенная, что она сделала всё от неё зависящее.
– Я бы, конечно, хотела, чтобы вы остались, но не волнуйтесь. Со мной всё будет в порядке.
– Удачи с книгой, дорогая.
Катя обняла и поцеловала меня в щёку.
Они улетели покорять Нью-Йорк. Я знала, что вряд ли когда-нибудь снова их увижу, но мне было уже всё равно. Ана, в отличие от людей, никогда меня не покинет.
После шести
Кому-то повезло, и он вытянул счастливый билет в генетической лотерее – получил астеническое телосложение и быстрый обмен веществ. С другими природа сыграла злую шутку – они едят меньше, но обречены жить в большом теле.
Я пыталась колонизировать своё тело, но допустила стратегическую ошибку. Тело, в отличие от меня, стремилось если не жить, то хотя бы – выжить. Оно объявило мне войну. У меня не было никакой возможности убежать от него. Я не могла ни подчинить его, ни мигрировать из него, но могли мигрировать один в другой типы РПП.
Безликие, невнятные, преступные приступообразные переедания – вот как теперь это называется. Отныне «анорексия» для меня запретное слово. Мне стыдно примерять его к себе. Я надеялась, что это только на время, хотя и казалось, что всё навечно останется таким, как есть.
Я потеряла себя в складках кожи и жира. Это тело ужасно, ужасно, ужасно. Кожа – костюм на два размера больше. Пока что только на два. Ещё совсем недавно я была худой. Ещё недавно, когда считала себя толстой, я была худой. А сейчас, сейчас… я заперта в кожаном мешке, как гусеница в вечном коконе.
Действительно что-то странное происходит с моей кожей. Её стало очень много. Я хочу отрезать всё лишнее. Искромсать лицо и посмотреть, что получится, какой красивой я стану. Может, моё лицо будет идеально подходить под золотое сечение, как у Беллы Хадид.
Огромная трещина отделила меня от остального мира. Я не живу в этом мире – и это не просто моё ощущение. Я могу думать только о еде. Больше всего хочется чёрного хлеба, но я ем то, что есть дома. А дома у меня – какао и молоко. Молоко и какао. Много горького какао в порошке. Я ем его ложками, рассыпая тёмную пыль и слизывая со стола.
Если бы я только попробовала представить вкус пиццы «Четыре сыра» или чизкейка «Нью-Йорк», я бы умерла на месте – от безнадёжности и безвыходности. Я хотела съесть все чизкейки мира, и эта мысль приводила меня в отчаяние.
Мартовское солнце припекает, и в воздухе пахнет весной. Сквозь шторы пробивается тёплый жёлтый свет. Страшно выходить из дома, но у меня хватает хитрости обмануть себя. С неизбежностью восхода солнца я выползаю из постели. Иду в магазин, полагая, что смогу только посмотреть на еду – ничего не покупать. Тихонько лгу сама себе. Хожу кругами по одному и тому же маршруту, прижимаясь к старым стенам Китай-города и продолжая мрачно размышлять.
Витрины говорят со мной и зазывают товарами с красными этикетками, кричащими о скидках. Моё намерение крошится, как песочное печенье. Я не могу устоять, увы. Еда не приносит мне удовольствия, но я продолжаю поглощать её в недопустимых для прошлой жизни количествах. Я становлюсь на весы, роняя слезы за каждый набранный килограмм. Но ем ещё. Я не хочу так жить, но всё повторяется. Очередной срыв. Бездна еды.
Я привыкла ежедневно срываться, а после опять наедаться от горя. Надейтесь на лучшее, как говорится, но готовьтесь к худшему. Впрочем, ничего нового. Я сделаю ещё одну попытку. Может, она не последняя, но, пока ещё могу дышать, я не сдамся.
Жизнь превратилась в нескончаемый цикл одинаковых то ли месяцев, то ли лет. Каждый день я сплю по три-четыре часа и иду на работу. Всё общение сводится к лаконичным диалогам с коллегами. На выходных, начиная с пятницы, накачиваюсь вином и погружаюсь в чудесный мир, где я одна, но больше не чувствую себя одинокой. Где становится спокойно и приятно в компании с самой собой. Каждая пришедшая в голову идея кажется бриллиантом. Я засыпаю с блаженной улыбкой на лице, представляя, как воплощу её в реальность. Но, когда просыпаюсь, всё остаётся по-прежнему уныло и бесплодно. Лишь навязчиво в висках пульсирует головная боль.