Я не хочу утро. Я не хочу просыпаться и снова есть. Не хочу идти на работу, чтобы просиживать там время с одной лишь мыслью об обеде. И ждать, и знать, как быстро еда закончится. Еда всегда слишком быстро заканчивается.
Не замечаю, как проходит время. Как быстро оно бежит и приводит к тому, что я становлюсь куском мяса, но замечаю скуку, медлительность, тоску и отчаяние. По пути на работу разглядываю своё отражение в стекле на двери вагона метро. Кто эта отвратительная, страдающая ожирением особа?
Чтобы не думать о животе и не смотреть на несчастное лицо, я отвлекаюсь на руки. Посмотрите на её руки. Правой я держусь за поручень. Левая висит вдоль тела. Ею я придерживаю сумку на длинном ремне. Стараюсь этой сумкой закрыть живот.
Но руки – то же самое мясо. Только запястья меня немного успокаивают. Совершаю лёгкие повороты запястьем, чтобы убедиться в его тонкости. Поворачиваю руку то так, то этак, напрягаю, но она всё равно остаётся таким же отвратительным куском мяса. Очень плохое место, где рука сгибается в локте. Рука, сгиб – и с двух сторон от него свисают куски мяса. Круглые, мягкие. Как нелепо это выглядит.
Она не моя – я не хочу считать её своей. Поэтому это не моя рука. Но как хорошо я её знаю. Знаю все изменения, когда-либо происходившие с ней. Подозрительно смотрю на неё, как будто она остаётся загадкой.
Я бы хотела, чтобы запястье было узеньким, как вершина треугольника, а у меня оно имеет скорее прямоугольную форму. А выше по руке всё дико округляется. Там так много мяса, что очертание руки ясно читается под слоем ткани, а я ношу свободные рубашки.
Уставившись в отражение, я всё ещё хочу убедить себя, что мои руки имеют хоть какой-то намёк на кости. Или, пусть у меня мясо, я, как выздоравливающая анорексичка, – бледная, с венами и шрамами на руках. Главное слово тут «анорексичка». Шрам явно проступает на бело-голубой коже. Я не могу оторвать от него взгляд. Вены уже не выделяются так, как раньше. Не так явно и не так красиво. Сейчас они только доказывают избыток крови. Избыток крови в моём переполненном организме. Даже при этом они не сильно видны под слоем жира. Жир – и где?! На руках. На предплечье, где вообще не должно быть жира.
На бледной коже розовый оттенок приливающей крови кажется розовее, чем на загорелой. И я чувствую себя розовой свиньёй. Я чувствую стыд. Стыд, который перекрывает все остальные чувства. Стыд, страх, позор.
Каждый день я надеюсь посмотреть в отражение и увидеть немного меньше мяса, но его становится только больше. Я растекаюсь или оно растекается? На остальные части тела я старательно не смотрю. Там только мясо. С ума можно сойти от такой бредятины.
На всех дверях, что ведут во внешний мир, должны быть приколочены предупредительные знаки: остерегайтесь еды, везде еда! Мой самый опасный враг – это холодильник в офисе, который начинает пронзительно пищать, если держать дверь открытой больше двадцати секунд. Двадцать секунд проходят слишком быстро.
Когда стрелка часов занимает место ровнёхонько на отметке шесть, коллеги подскакивают со своих мест и радостно покидают офис. В который раз я говорю себе, что нужно уходить вместе со всеми в конце рабочего дня, но – я остаюсь. Жду, пока все уйдут, затем тихо-тихо встаю и крадусь на кухню. Внезапно дарованная свобода кажется мне безграничной, пока там стоит полный, обещающий блаженство холодильник. Стыдливо я таскаю из него всё, что можно съесть, пока не придёт уборщица. За это время нужно успеть стыдливо прожевать и стыдливо проглотить.
Совершенно душераздирающе ем шоколадный торт, который остался со дня рождения коллеги, смакуя каждый кусочек, как будто этот торт был лучшим, что могло со мной случиться. В забытьи пью залпом чьё-то ледяное молоко из пакета, чей-то йогурт, проглатываю последний сухарик из хлебницы. И только уборщица спасает меня от разрыва желудка. Боюсь представить, как я гримасничаю, пытаясь незаметно от неё прожевать то, что было во рту, а там было немало. У меня в глазах, должно быть, стыд. Много стыда. Видит ли она стыд в моих глазах? Или только крошки на столе и кучу фантиков в урне? Раскрасневшееся лицо? Растёртые губы? Неестественно натянутый живот?
И ты ещё думаешь, что худеешь? Один пучок укропа – вот всё, что тебе позволено. Перед сном я снова и снова подсчитываю съеденные за день калории, надеясь, что их количество магическим образом уменьшится, если посчитаю ещё раз…
О чём я ещё не сказала, так это о жвачках. О бесконечном количестве жвачек. В таком количестве в них столько же углеводов, сколько было бы, съешь я булку. Сегодня – больше трёх упаковок. Челюсть болит от жевания. Я думаю, что это помогает мне не есть, но как некрасиво – постоянно что-то жевать и плеваться маленькими резиновыми шариками.
Даже когда я не жевала, оскомина на языке напоминала о моей варварской несдержанности, а рука сама тянулась в карман за новой порцией резинки. После очередного пробега по бюджетным супермаркетам я сочинила стихотворение.
Земляничная поляна
Кипяток делает воду сладкой,
Как пригоршня жвачек,
По одной на каждый палец —
Мой скромный запасец.
Клубничный день
На земляничной поляне
Стыдным движением
Пытаюсь скрыть
Достать изо рта
Белый комок резинки
завернуть в пустой фантик.
«Я знаю про твой тайник, —
скромная Гульнара говорит. —
Ты жвачное животное! Ты корова!»
Как мне надоели твои липкие комки
В мусорном ведре под столом.
Ещё кассирши из «Дикси» знают мою тайну,
Хоть я стараюсь покупать в разных,
Чтобы избежать неловкости горсти.
Одна дама на кассе говорит:
«По акции можно брать разные».
Я неловко отвечаю, мол, мне эта нравится,
А она, видимо, чувствуя ко мне симпатию,
Говорит, что ей нравится арбуз-дыня.
И мы уже как будто подруги.
Когда, обойдя все прилавки,
Я обнаруживаю,
Что земляничной поляны нигде не осталось
только мята, арбуз-дыня и просто арбуз,
клубника-банан, бабл-гам,
вздыхаю.
Магазин покидаю.
Может быть, где-то есть девочка,
Которая тоже покупает только такую,
Пришла раньше меня и всё забрала?
Почему все смотрят мне на живот? Я не могу это объяснить. Примерно те же ощущения испытываешь, когда в магазине продавщица ходит за тобой по пятам и присматривает, как бы ты чего не своровала. Ты прячешь потные руки глубоко в карманы. Я прячу живот за сумкой. Разве он очень большой? Вокруг полно людей, у которых живот больше, чем у меня. И другие части тела больше, но на них никто не смотрит. Все смотрят только на мой живот. Нет, я правда не понимаю, почему люди так себя ведут. Посмотрят тебе в лицо, а затем опускают долгий взгляд на живот.
Каждый встречный считает себя обязанным сказать, что он думает по поводу моего веса. Кажется, их хлебом не корми, дай только высказать своё мнение. Они ещё думают, что делают доброе дело – открывают мне глаза на то, как я изменилась. При этом описывают руками в воздухе окружности, будто я сама не знаю, что поправилась. Как по мне, так это верх бестактности и невоспитанности. Так же, как мне нравится, когда кто-то замечает, что я похудела, мне невыносимо, когда кто-то замечает обратное.
– Я знаю, – отвечаю, если я в подавленном настроении.
– Это ненадолго, – отвечаю, если меня всё достало.
Но самое убийственное, когда люди спрашивают, не беременна ли я.
– Какой у тебя срок?
– У Сони скоро будет маленький?
– Тебя можно поздравить?
На эти вопросы я, кипя от бессильной ярости, всегда отвечаю одинаково:
– Нет, я не беременна, я просто жирная.
Напротив австралийского посольства громоздится двухэтажное здание в кремовых тонах. Фасад покрыт трещинами. Старомодные окна с двойными рамами. Под окнами ничего не растёт, кроме строительных лесов. За ними сижу я. В моей комнате почти ничего нет. Только комод, шкаф, кровать. Слишком широкая для одиночной и слишком узкая для двуспальной. Всё чужое.
Я чувствую себя самым несчастным человеком на земле, но мне нравится, как я живу. Нравится запираться в своём окошке, в своём квадратике. Идти и знать, что сейчас я запрусь там, где у меня не будет еды, где я не буду есть. Нравится, что могу раскидать вещи в беспорядке и ползком передвигаться по кровати. Или не двигаться вовсе. Всегда с закрытыми окнами, шторами, всегда в темноте, с приглушённой лампой. Я прячусь, потому что иногда забываю, что ничего плохого не сделала.
Заглядываю в холодильник – там лежат две пачки творога, одно яблоко и маленький кусочек сыра тофу. «Какая ты счастливая, Соня, – думаю я. – Завтра ты всё это сможешь съесть. Какая ты счастливая». И тут вспоминаю, как я несчастна.
Чёрное солнце. Оно глумится надо мной, медлит за окнами и, нахальное, никак не садится. Ненавистное чёрное солнце не даёт мне жить, существовать, выйти на улицу. Я так не люблю свет, боюсь его и морщусь, как от человека, с которым, познакомившись однажды, больше никогда не хочется встретиться снова.
Мне здесь больше нечего делать. Жизнь ужасна, жизнь всегда была ужасна, жизнь всегда будет ужасна. По сути, она будет становиться только хуже и хуже с каждым днем.
Поутру с наглухо затянутого тучами неба гремит гром. Мир холоден и пуст. Сегодня я действительно думаю об этом серьёзно. Не понимаю, почему я ещё здесь. Не понимаю, что меня держит. Не понимаю, зачем ела хлеб и конфеты. Не понимаю ничего. И не знаю, как жить дальше.
Я возвращаюсь домой с работы и чувствую что-то вроде свободы. Или просто думаю о ней. Свобода – просто остановиться сейчас. Свобода в том, что я могу исчезнуть. Могу истечь кровью. Покончить с мясом. Пропасть. На выходных – да, чтобы в понедельник не идти на работу. Как дикая мечта, из головы не выходит картина: я надеваю зелёную куртку, засовываю руки глубоко в карманы и иду. Иду куда-нибудь. Улыбаюсь. Или просто сажусь на скамейку. На ткани проступает тёмное пятно. А на землю капает кровь.