Я пялилась на неё. Не могла не пялиться. Я видела каждое сухожилие на её теле и тут же пожалела о принятом решении. Вот на что я себя обрекла – смотреть на очень худых девочек и чувствовать себя лишней – я недостаточно худая, чтобы быть здесь. Я занимаю чье-то место.
Нетвёрдыми шагами она продолжила свой путь по коридору. К ней подлетела другая девушка в эластичном костюме для фитнеса – розовый короткий топ и велосипедки. Она была живой, шумной, со спортивной фигурой. Я не знала, кто из них больше сводит меня с ума, но что она здесь делает?
– Женя, как твои дела? – спросила фитоняшка.
– Хорошо, – ответила девочка с капельницей, поправляя свободной рукой очки.
– А как набор веса?
– Ну, не очень. Врачи сказали, что очень медленно идёт.
– Но ты ведь всё ешь?
– Да.
Это она всё ест? Ну конечно. Я стою, будто парализованная, заворожённая этой сценой, таращу глаза и глупо улыбаюсь. Девочка с капельницей под скрип колёсиков по полу удаляется, а фитоняшка остаётся стоять в позе хозяйки этой жизни.
Спустя минуту, никак не больше, появилась медсестра. Я ахнула, когда увидела её. Амазонка. Богиня. Фурия. Светлана Витальевна. Она шла величественно, как когда-то шёл Моисей, и перед ним расступались воды. Мощные скульптурные бёдра и грудь, обтянутые тонкой белой тканью, которая, казалось, в любой момент может лопнуть и разойтись по швам от напора налитой жизнью плоти. Волосы зверски стянуты в узел на затылке. Её кожа светилась. Её голубые глаза сияли.
– Вторая палата готова? – она заговорила с санитаркой, и голос её был подобен раскату грома.
Увидев мой чемодан, она недовольно покачала головой:
– Куда столько вещей? Ты на сколько приехала?
– Сколько потребуется, – ответила я и попыталась оправдаться: – Меня некому будет навещать, поэтому я взяла вещей по максимуму.
Она продолжала смотреть на меня недоверчиво и качать головой:
– Нельзя столько вещей. В тумбочку всё не поместится. Часть в чемодане оставим.
Валькирия. Я смотрела на неё зачарованно и думала: «Вау!» Она такая сильная, такая уверенная. Она мне нравилась, но я не могла понять, что мне нравится больше: она сама – её здоровье и молодость, сила и мощь. Или же мне нравится то, что я не такая, как она? В среднем персонал клиник расстройств пищевого поведения набирает десять килограммов, чтобы защититься от болезни. Эта информация повергла меня в шок – они святые, если идут на это.
То, как она двигалась, как стояла, её уверенность, несокрушимость, колючий взгляд говорили, что она женщина-босс. Мы должны её слушаться. Я уже любила её. Я восхищалась ею, но ни за что на свете не хотела бы стать такой, как она.
Покровительница десятого отделения – вот как они называли нашу «клинику расстройств пищевого поведения» – просто «десятое отделение», будто эту болезнь мы сами выдумали, а на самом деле мы психи, которые не дотянули до острых, – Светлана Витальевна завела меня в процедурную и закрыла дверь. Там за столом сидела ещё одна медсестра, вдвое больше неё.
– Кто тут у нас?
Я не успела открыть рот, как Светлана Витальевна назвала мою фамилию.
– Когда тебе назначено?
Они что, издеваются?
– На сегодня, – неуверенно сказала я, но, спроси они меня, какое сегодня число, месяц и год, я бы не смогла ответить.
– Раздевайся.
Я послушно разделась, оставшись в трусах и бюстгальтере. Светлана Витальевна достала из-под кушетки весы, и я впервые увидела, как здесь происходит взвешивание. Коричневой картонкой она закрыла экран весов, чтобы я не увидела цифру.
Как была, в трусах, я села на кушетку и стала одеваться. Медсестра остановила меня и попросила встать. Затем измерила обхват руки, талии, бёдер и рост. На подоконнике лежала тетрадь, куда она молча записывала все данные. Этих измерений оказалось столько, что я почувствовала себя животным, относительно которого мясник решает, отправить его на убой или нужно ещё откормить, что недалеко от правды – меня определённо нужно было откармливать.
Но это не всё. Также в журнал было занесено количество и расположение татуировок на моём теле, а я гадала, запишет ли она, что они из себя представляют – это слова «голод» и «анорексия».
– Селфхармом занимаешься?
– Нет.
– А это что? – Она указала на белые шрамы на руке в форме прямых линий.
– Это давно было.
Она ещё повертела меня в поисках следов от порезов и затем наконец разрешила одеться.
До самого последнего момента я боялась, что меня прогонят. Когда спрашивала разрешения пойти в туалет, я всё ещё боялась. Когда мне в карантинную палату принесли мой первый больничный обед, я всё ещё боялась. Боялась, что я недостаточно худая, что я не настоящая анорексичка. Что занимаю чьё-то место. Прогонят, как самозванку. Так я себя чувствовала – самозванкой. Синдром самозванца бывает не только у писателей. «Успокойся, Соня, у тебя достаточный стаж болезни, чтобы быть здесь, достаточный послужной список», – повторяла я про себя. Да и шансов сойти за нормальную у меня не было, даже если бы я захотела.
Пока меня вели в палату, я прошла мимо обеденной зоны, где стояло два ряда сдвинутых столов, служивших в обычное время местом для досуга, где пациенты могли рисовать, вести дневник эмоций или смотреть висящий высоко под потолком телевизор. Они сидели на стульях, как птицы на жёрдочках, и равнодушно взглянули на меня, все, кроме одного юноши с провалами под глазами – он не оторвал взгляд от пола. В отделении на двадцать девочек было два мальчика. Я улыбнулась своей самой дружелюбной улыбкой и смущённо сказала: «Привет». Мне никто не ответил.
Меня завели в палату, но не сказали, что делать. Я просто села на кровать и ждала, пока на меня обратят внимание. Вероятно, я перепугалась и не решалась ни о чём спрашивать.
Я начала робко осматриваться. Мне понравилась просторная палата – большие окна, приятный бежевый цвет стен, добротные тумбочки, большие функциональные кровати на колёсиках и с подъёмным механизмом против отёка ног говорят: «Мы о вас заботимся».
Санитарка стояла, прислонившись к дверному косяку. Я сидела на кровати в той же одежде, что пришла, вполоборота к ней, не зная, можно ли мне с ней говорить. Я подумала, что она не уходит, чтобы поддержать меня. Составить мне компанию, чтобы мне было не так страшно. Находиться вдвоём и молчать было неловко. Я чувствовала себя обязанной что-то спросить, может быть, подружиться с ней и показать свою заинтересованность.
– Много здесь девочек? – спросила я.
Она не отвечала так долго, что я подумала, она не расслышала мой вопрос, но потом сказала:
– Сейчас немного.
– Я тут, наверное, самая старая, – продолжила я со смущённым смешком.
– Да ну, брось, – ответила она, махнув рукой. – Разные тут есть – и молодые, и взрослые.
Я ждала, что она спросит, сколько мне лет, но она не спросила. Потом она принесла стул, поставила его возле двери и села. Я поняла, что так положено – она здесь не по доброте душевной, а чтобы следить за мной. Ко мне приставили целую санитарку. Мало ли что.
Карантинная палата располагалась напротив туалета. Когда туда кто-то заходил, она вставала со стула и шла следом. И тут же какая-то скрытая сила заставляла меня вскакивать и приседать. Я не приседала очень давно и делала это, как в школе, – полный присед с вытянутыми вперёд руками. Я успевала сделать двенадцать приседаний и пыталась сдержать учащённое дыхание, когда санитарка возвращалась на своё место. Так повторилось несколько раз.
Возможно, это самый важный день в моей жизни. Отныне жизнь разделится на до и после, но я чувствовала себя совершенно неподготовленной. В первый день я не буду ничего понимать, а вот на второй принятое решение придавит тяжестью круизного лайнера. Я захочу сбежать с корабля. Я буду рваться домой, я это знала, как знала и то, что останусь. Чего я не знала, так это того, что в стационаре мой телефон не будет работать. Почему никто меня не предупредил? Впрочем, все другие операторы, кроме моего, прекрасно ловили связь.
– Ты что не переоденешься? – спросила санитарка. – Переоделась бы.
Меня поразил её вопрос, потому что я не знала, почему не переодевалась. Я думала, что ещё рано. Но для чего рано? Не собиралась же я сбежать? Я уже здесь и никуда отсюда не денусь.
– Да? – неуверенно спросила я и, помедлив несколько секунд, полезла в тумбочку за одеждой.
– Хотя нет, – сказала она, – может, тебя ещё на анализы поведут.
Я облегчённо вернулась на место – не хотелось переодеваться при ней, хотя сидеть в джинсах было неудобно.
Из карантинной палаты, где мне следовало находиться до того, как придёт результат ПЦР-теста, я не могла видеть, но слышала и обоняла приближение обеда.
– Собираемся на обед! – доносился уже знакомый голос медсестры.
Я почувствовала что-то похожее на физический голод – слабость в ногах, потряхивание коленей, но мой мозг говорил «нет» – никакой еды. Не в первый день. В последний раз я ела ещё вчера, но отказалась от обеда, потому что так должна вести себя настоящая анорексичка.
Обед из трёх блюд, два куска хлеба и компот – я думала, что это всё, но после того, как у меня забрали поднос, зашла санитарка с большим пластиковым контейнером наперевес.
– Конфету будем брать? – спросила она.
Контейнер доверху наполнен конфетами. Это было неожиданно. Я не сразу поняла, что она обращается ко мне, но в палате больше никого не было.
– Нет, – ответила я.
– Почему?
– Э-э-э… я н-н-не люблю сладкое, – промямлила я, заикаясь.
– Ну, как хочешь, – сказала она и ушла.
Я не поняла, что это было. Ещё долго у меня перед глазами стояли маленькие сникерсы, твиксы и баунти.
Впрочем, не было ничего странного в том, что я считала себя самозванкой. Перед стационаром я была далеко не в лучшей форме, и я говорю не про депрессивный эпизод, а про то, что считала себя ужасно толстой в весе 38 килограммов.
Ещё дома время от времени в голове всплывала картина, как я, хватая большие портновские ножницы, избавляюсь от всего лишнего. Отрезаю куски мяса с ляжек и валики жира с живота. Чувствую сладостный, чёрный, кровавый привкус во рту и улыбаюсь. Конечно, я этого не сделала, но заменила ножницы на блестящие бритвенные лезвия «Спутник», купленные на «Авито». На «Авито» можно купить всё что угодно.