Маленький порез оказался глубоким. Рубиновые бисеринки крови пунктиром расчерчивают на голых руках маршрут из пункта А в пункт Б. Такие дела. Что я собиралась делать со всеми этими «спутниками»? Написать на коже «Любовь моя Ана»? Смогу ли я это сделать?
Я старалась похудеть и очень волновалась, что за время между первой консультацией в клинике и госпитализацией расслаблюсь и наберу вес. Я хотела похудеть, но вес уходить не хотел. Организм сказал: «Нет, хватит, сохрани или умри. Я больше ничего не отдам».
Допустим, я так волновалась, что боялась съесть помидор. Я так боялась передумать за это время, что звонила узнать, не освободилось ли в клинике место для меня пораньше.
Трубку взяла медсестра, которой надо было шесть раз в день кормить пациентов и следить за двумя десятками не сказать чтобы нормальных девочек.
– Десятое отделение, – ответила она сердитым утомлённым тоном. На фоне, как цикады, звенела посуда.
Я объяснила свою ситуацию.
– Нет, мест не освободилось, – сказала она. – А у вас падает вес?
– Нет.
– Если будет падать вес, тогда могут экстренно госпитализировать, но если вес стабилен, то нужно ждать своей очереди.
– Если бы у меня падал вес, – говорю я, – я бы сейчас летала в эйфории, не звонила вам и не обратилась бы за лечением.
Она помолчала, а потом ответила:
– Если вы хотите похудеть, то здесь вам не помогут.
Шах и мат. Она победила. Но я не успокоилась и использовала телефон по полной. В следующий раз я звонила, чтобы спросить разрешения – могу ли я есть и, если поправлюсь, возьмут ли они меня в программу помощи умирающим от истощения.
Ответила, кажется, та же медсестра, и я снова объяснила свою ситуацию.
– Конечно, вы можете есть, – сказала она.
– Вы уверены? Врачи не передумают, если я наберу вес до стационара?
– Врачи ориентируются не только на вес, поэтому да, вы можете есть.
Начала ли я есть? Нет, но мне определённо стало легче.
Еда для радости
Когда я в очередной раз позвонила в стационар, чтобы узнать, не освободилось ли у них место и могла бы я лечь пораньше, у меня состоялся интересный разговор с мужчиной. Он не представился, поэтому я не знала, с кем говорю, но, как потом выяснилось, мне повезло, и я попала, ни больше ни меньше, на заведующего стационарным отделением. Конечно, ему незачем было представляться.
Он, как и я, картавил, отчего его голос казался очень молодым, мальчишеским и игривым. Впрочем, он такой и есть – опытный специалист, но живой и жизнерадостный.
«Нет, место ещё не освободилось», – сказал он, и мне придётся ждать своей очереди, а я в ответ стала задавать кучу, как я теперь понимаю, глупых вопросов.
– Могу ли я взять с собой ноутбук и учиться по вечерам?
– Нет.
– Есть ли у вас вай-фай?
Ха!
– Нет.
– А какие вообще правила? Что нужно знать перед госпитализацией?
Тогда я узнала про туалет с сопровождением.
– Двери в туалет не закрываются. У нас, в общем-то, вообще нет дверей.
«В общем-то, вообще нет дверей». Эта фраза засела у меня в голове. Я звонила маме и говорила: «Представляешь, у них вообще нет дверей?!» Звонила сестре и повторяла: «Представляешь, у них вообще нет дверей?!» Хотя ну что в этом такого ужасного? Это вовсе не большая плата за выздоровление.
Двери, как оказалось, там есть. На них нет ручек, но это другой вопрос. Есть двери в палаты, которые закрывают на время приёмов пищи и некоторое время после. Есть дверь перед туалетом, которую также закрывают после еды. Есть двери на врачебных кабинетах. Но на кабинках в туалете дверей нет.
Как ни удивительно, к этому быстро привыкаешь. Я привыкла буквально на второй или третий день. Некоторые девочки говорят, что для них это самое тяжёлое, а некоторые, сидя на унитазе, весело болтают со стоящей рядом санитаркой.
Большее неудобство доставляло то, что туалет закрыт в течение часа после приёма пищи, а учитывая, что приёмов пищи у нас было шесть, то туалет был закрыт существенную часть времени.
Недавно психолог спросила, о чём моя книга.
– Представляете, про анорексию. Неожиданно, правда? – говорю я и нервно смеюсь.
Она не смеётся в ответ, и я чувствую, что должна сказать что-то ещё.
– Не просто про то, как я худела, но про мои отношения с анорексией в голове, всякие размышления, понимаете? – Я кручу рукой у виска и смотрю на неё, ожидая одобрения.
Она кивает так, будто слышит подобное каждый день.
– Интересно, как вы опишете нахождение в стационаре, ведь это, по сути, предательство анорексии.
Бам! Любого ответа я ожидала, но не того, что она поддержит мою обсессию, будто анорексия – это нечто, к чему применимы понятия верности и предательства. А ведь я и вправду порой говорила, что «предала Ану». Но анорексия – это всего лишь нарушение в психике, а книга – это всего лишь книга.
Я захотела возразить – это ни в коем случае не предательство, даже наоборот: стационар – это храм Аны, пусть там врачи и борются не на жизнь, а на смерть с болезнью, но тем самым они признают её силу и значимость.
Моё обращение в стационар – это что-то вроде боевого крещения, официальное признание того, что я достойна называться сестричкой Аны. Никогда я всерьёз не думала, что могу предать её. Сколько бы я ни ела, сколько бы килограммов ни набирала, сколько бы раз ни ложилась в стационар, я знала, что не смогу её предать – это невозможно. Но почему? Потому что я любила её.
Не в первый раз я задумалась: «Но как, как возможно любить её?» Она столько уже у меня отняла – здоровье, полжизни, тьму возможностей – и не остановится на этом, отнимет ещё. Раньше бы я ответила так: «Потому что Ана». Потому что мы любим кого-то не за что-то конкретное, а просто так.
Но всё-таки если любишь, то можешь назвать тысячу причин почему. Видимо, что-то такое она нам даёт, что мы готовы отказаться от всего. Это важно: она что-то нам даёт. Если бы не специалисты в клинике, я бы вряд ли когда-нибудь дошла до этого своим умом. Они раскрыли мне глаза на эту неочевидную мысль. Мы держимся за анорексию, потому что она несёт для нас какую-то вторичную выгоду. У неё есть компенсаторная функция – она от чего-то нас защищает, будто крепостная стена или цитадель древнего города.
Она действительно всё это время защищала меня от мира, который я воспринимала слишком остро. Я держалась за неё так крепко, как можно держаться за детство, не желая с ним расставаться. Но очень быстро то, что было лекарством, становится ядом.
– Да у вас травма на травме, – говорит мне терапевт, – конечно, анорексия стала спасением, защитой от боли, которую могут принести отношения.
Я нетерпеливо жду, когда она даст мне возразить:
– Я не совсем согласна, я не думаю об отношениях. Они мне вообще неинтересны.
Ага, вот оно. Вот так Ана и говорит: «Тебе не нужны отношения, тебе не нужно ничего, кроме костей». Я отчаянно жаждала любви, признания от всего мира, но анорексия мне его заменила. Конечно, я люблю её за это. Но так же сильно или даже больше я полюбила стационар. Теперь он защищает меня, подобно несокрушимой крепости.
Самый стационарный стационар из всех стационаров дал новую прочную основу моему миру. Пока есть стационар (а он будет всегда), у меня есть надежда. В стационаре я получила то признание, которого отчаянно ждала от мира: мою болезнь признают, мою болезнь лечат, за меня, за ту Соню, которая давным-давно спит где-то глубоко внутри, борются. А ещё и книгой моей интересуются, каждый раз, когда я прихожу в клинику, врачи спрашивают: «Ну что, ну когда уже выйдет твоя книга?»
Я чувствую, что и они любят меня. В каждом кабинете, в каждой групповой комнате, в каждой консультативной аудитории стоит коробка с мягчайшими бумажными салфетками. Не было ни одного раза, когда бы я плакала, – а плакала я постоянно, – без того, чтобы врач или психолог не протянул мне салфетку.
В повествовании меня ведёт мой ригидный ум и склонность зацикливаться на мелких подробностях. Там, в стационаре, нет зеркал. Одно зеркало было в лифте, на котором мы спускались, когда нас вели на прогулку. Прогулка – это не просто прогулка, это поощрение, если ты выполняешь все предписания врачей. Каждый день на доску напротив процедурной вывешивали список тех, кто съедал все порции в течение суток, чем и заслужил возможность пойти на прогулку. Но не все хотели идти – кто-то предпочитал остаться и проспать эти полчаса до полдника.
Зеркало – это не просто зеркало, это враг, которого мы наделяем слишком большой силой. Возле него сразу набивалась толпа. Перед ним девочки грязными руками выдавливали прыщи. На их месте появлялись, как на поверхности луны, воспалённые кратеры. Я тоже рассматривала своё лицо, пыталась понять, насколько поправилась. Лицо казалось опухшим, серым, и предстоящая прогулка окрашивалась грустью.
Для прогулок у нас есть специальный санитар – мужчина, Игорь Владимирович. Огромный молодой парень с глазами Бэмби и русым ёжиком, который делал его голову похожей на конец карандаша с ластиком. Поздней осенью он выходил на улицу в медицинском костюме, без верхней одежды, и, готова поклясться, ему не было холодно.
Вероятно, он работал не только в нашем отделении, но и с настоящими психами. Я хотела верить, что наше отделение – его любимое. Мы спокойные, с нами можно расслабиться, что он и делал: залипал в телефоне, пока мы, несчастные, слонялись туда-сюда по небольшому, размытому от дождей палисаднику, который мы называли загончиком. Но, конечно, он не терял бдительность: как только я ускоряла шаг, он просил замедлиться, а на второй раз делал предупреждение, что если я не сбавлю темп, то прогулка окончена. То же самое происходило, если мы выходили за границы отведённого нам пространства. Вся прогулочная территория была поделена между отделениями, шаг вправо, шаг влево – Игорь Владимирович сворачивает прогулку.
Наверху нас ждал полдник, который был уже накрыт, когда мы возвращались, но каждый раз, вышагивая по крошечному палисаднику, я строила план, от какой еды откажусь. Конечно, от булки. Конечно, от сладкого сока. Я любила ходить одна, потому что никто из девочек не поддерживал мой темп, но, если кто-то пристраивался рядом со мной на узкой тропинке, я спрашивала: «Что у нас сегодня на полдник?», хотя прекрасно знала, что на полдник будет жареная картошка, или пирожок с черносливом, или и то и другое. «Не буду есть», – говорила я соседке, чтобы закрепить своё обещание.