Но, если подавали творожную запеканку, я не могла устоять. А там уже включалось катастрофическое мышление – всё или ничего: не сдержался с запеканкой, то пропади оно всё пропадом, можно есть и всё остальное.
Как понимаете, остаться голодным было проблематично, поэтому я крайне удивлялась, когда во время прогулок девочки поднимали с земли гнилые яблоки, которые падали откуда-то с неба – яблонь рядом не наблюдалось, – и ели. Плевались и ели. Их глаза искрились безудержным весельем. Они делали это с азартом, скрываясь от недремлющего санитара, и, вероятно, ими двигала Ана – дух протеста, – потому что, сидя за столом в отделении, они равнодушно ковырялись в своей еде, размазывая её по тарелке и съедая от силы пару ложек.
Я не подбирала яблоки, но набивала карманы каштанами и перебирала пальцами холодные, влажные, такие приятные плоды и страшно расстраивалась, когда спустя несколько дней они становились сухими и скукоживались.
Ходили легенды, в которые я, однако, не верила, что в нашем маленьком загончике под каштановыми деревьями лежит клад – девочки из дневного стационара зарывали там конфеты и пакетики соли для тех, кто лежал под круглосуточным наблюдением. Не просто акт милосердия, но хвала изобретательности разума больных РПП.
Три раза в день, правда, по одной штуке нам давали конфеты – «еду для радости». Санитарка выносила из сестринской огромный пластиковый контейнер, который был доверху заполнен разноцветной шуршащей массой. Она сгибалась под тяжестью веса, ведь там были не только конфеты, но и надежды родителей и близких, которые передавали нам эти конфеты с воли. У меня наворачивались слёзы, когда его ставили передо мной на стол, чтобы я выбрала конфету. Это были конфеты со вкусом пьянящей вины и боли.
Я удивлялась девочкам, которые не ели ничего из основной еды, только делали вид, что едят, но всегда с детской радостью, с остервенением набрасывались на конфеты. Они перекрикивались между рядами, кто первый будет выбирать. С какого стола начать ритуальную раздачу. Они переживали, что, когда очередь дойдёт до них, их любимых конфет уже не останется. Выше всего в рейтинге конфет стояла «Добрянка», которую я даже ни разу не пробовала.
На еженедельном обходе врачи спрашивают, беру ли я еду для радости. Еда для радости, как я не уставала повторять, работает только со здоровыми людьми.
– Нет, не беру. Для меня вся еда – это еда для радости. И картошка, и хлеб, и сливочное масло, и мясо.
Они хмурятся:
– Тогда почему ты не берёшь конфету?
Не знаю, как им объяснить, что одной конфеты мне катастрофически мало. От одной конфеты я хочу плакать. Мне проще не есть конфеты вовсе, чем взять только одну.
Свободного времени было мало. Мы всё время были заняты. После группы между обедом и ужином мы смотрели кино. В первый раз, когда я лежала в палате и услышала звуки фильма из игровой комнаты, это было событием – глотком свободы. Если здесь можно смотреть кино, то всё не так уж и плохо, подумала я, но скоро разочаровалась. Выбор фильмов был ограничен, а даже если бы было, из чего выбрать, они бы всё равно смотрели на повторе американскую фантастическую медиафраншизу «Голодные игры». Приключения Сойки-пересмешницы меня не трогали. Голодных игр мне в жизни и так хватало.
Читать я не могла, даже если удавалось выкроить немного времени между приёмами пищи и занятиями групповой терапией. Отвлекал не столько шум, сколько собственные мысли, которые не слушались – улетали под потолок и дальше в коридор. Я всё время ловила себя на том, что тупо перечитываю одну и ту же строчку на странице, но не понимаю, о чём речь. «Бесконечная шутка» лежала нетронутой. Единственная книга, которую мне удалось прочитать, была найдена в стационарной библиотеке – «Над кукушкиным гнездом» Кена Кизи. Книга, вероятно, пользовалась популярностью – переплёт был истрёпан, а страницы рассыпалась в руках.
В стационаре действует система наказаний и поощрений. Телефон и прогулка – это опции, которые доступны пациенту, если он соблюдает все правила. Не пропускает групповые занятия и съедает всё в течение суток. Всё – это буквально всё. Даже ложка каши, даже крошка хлеба, даже глоток чая на донышке стакана считаются. И каждый день нужно подтверждать своё право на телефон и прогулку заново.
Телефон дают на час два раза в день – утром и вечером. Но пользоваться им можно только в игровой комнате – выходить из неё с телефоном запрещено. Первую неделю в стационаре телефон дают всем независимо от того, всё ли ты съедаешь. Эта неделя тянется неизмеримо долго, и мне начинает казаться, что медсёстры забудут про это правило, но на восьмой день я не нахожу свой телефон там, где обычно. Я понимаю, что они не забывают ничего.
Для меня телефон стал не поощрением, а наказанием. Он у меня был, но я не могла им пользоваться – радиоволны с вышек моего оператора оказались не способны пробиться сквозь толстые стены психушки.
Я не оставляю изматывающих попыток поймать связь – сажусь у окна, возле пышущей жаром батареи. Ничего. Поднимаю телефон в вытянутой руке, встаю на цыпочки, пытаюсь забраться на подоконник, но санитарка меня одёргивает. С недоумением смотрю на девочек, которые, вальяжно развалившись на диванах, беззаботно болтают с близкими, а наговорившись, отыскивают в телефоне старые «худые» фотографии и, хвастаясь, демонстрируют друг другу свои прошлые победы. Кто-то в наушниках смотрит видео и вслух смеется. Только я беспорядочно мечусь от окна к окну, пытаясь поймать связь. Я устаю, это изматывает.
Иногда, и я не знаю, от чего это зависит, на экране появляется одно ненадёжное деление и уродливая буква E рядом. Тогда я, чувствуя себя шпионом, прячусь за оконными жалюзи и делаю селфи. Мне везёт, и интернета хватает на то, чтобы выложить фотографию в сториз в «Инстаграм». Я ставлю геометку «Психиатрическая клиническая больница». Сториз исчезнет через 24 часа, а я навсегда останусь девочкой из психушки. Что это, как не желание поделиться своим безумием со всем миром, но я хочу большего и иду дальше.
Честно, я пыталась сопротивляться порыву и тянула время. Проделала мысленную операцию – слетала в Нью-Йорк, а после дорогого обеда в Верхнем Ист-Сайде (нежные маринованные осьминоги и груша, запечённая с горгонзолой, тимьяном и орехами) отправилась в «Барнис» и вернулась с двумя шёлковыми пижамами – одна цвета бургундского вина, другая – с дизайнерским геометрическим принтом. Переоделась в одну из них. Но все эти ухищрения не помогли мне переключиться, не уберегли от минутной слабости – я открыла свою фейковую страничку на «Фейсбуке»[11], чтобы написать бывшему. Знаю, это безумие, но я и находилась в психушке.
Есть экс-бойфренды, а есть те, кто навсегда останется в сердце. Это не про него. После того как мы расстались, я зарабатывала себе репутацию чокнутой бывшей, строя планы по его возвращению, отслеживая с фейковых аккаунтов его следы в сети. Он кинул меня в спам, но иногда доставал, чтобы проверить, осталась ли я там же в своём помешательстве.
Я бомбардировала его сообщениями, насколько позволяла то и дело пропадающая связь, но он не отвечал. Он был таким слабым, а я, унижаясь перед ним, старалась сделать его сильным. Так я это видела. Вообще, это был всего-навсего простой способ занять мозг – думать о чём-то, кроме того, что я стремительно набираю вес.
Моё увлечение сошло на нет – человек растворился, будто и не было, когда я написала ему: «Я в психушке. Не хочешь меня навестить?», а он не ответил. Я была уверена, что он бросит всё и приедет. Я бы на его месте так и поступила. Но он даже не ответил. Даже грустный смайлик не поставил. Это просто не укладывалось у меня в голове. Я чувствовала досаду и смутное удовлетворение.
А поэт ответил. Я вспоминаю, как он пил молоко прямо из пакета и говорил: «Не сомневаюсь, что, когда придёт время, ты снова в меня влюбишься». Перебираю в голове детали наших первых экстравагантных свиданий – как он прятался под кроватью у меня в комнате, когда домой неожиданно возвращалась мама. Я оттолкнула его, как недоступная героиня из чёрно-белых фильмов, но случилось всё в точности так, как он предсказал.
Он ответил грустным смайликом на мою сториз и спросил: «Как жизнь?»
«Лечусь от РПП», – написала я.
«РПП – это серьёзно, сам с этим сталкивался».
Правило трёх
Вскоре мне пришлось вспомнить, что такое стационарный телефон и как им пользоваться. Каждый разговор с мамой начинался одинаково:
– Ну как ты, дорогая?
– Ну как-как, мам? Как в психушке!
Мне казалось это забавным и до сих пор кажется, хотя я чувствую укол вины, когда называю свою клинику психушкой.
Она пугает только до тех пор, пока ты там не окажешься. Это обычное здание. Там есть и пол, и стены, и окна, и крыша. И кухня, и столовая, и спальни, и комната досуга, почти как в санатории или в пансионате. Там есть кое-что ещё – безусловная любовь и принятие.
Я бы дала вам адрес, чтобы вы сами поехали туда, прошли через парк, посидели на лавочке и попытались вообразить, что происходит внутри. Вы бы убедились, что там нет ничего страшного.
Одно время я страстно пыталась докопаться до причин. Откуда это взялось? Что запустило болезнь? Почему это произошло со мной? В стационаре я узнала, что нельзя выделить какую-то одну причину, их может быть много, до сотни. Чтобы болезнь запустила свой механизм, в одном человеке должны сойтись три фактора – биологический, психологический и социальный. В современной медицине такой подход называется биопсихосоциальной моделью. У меня всё сложилось идеально.
Мне было тяжело это принять, но причины как таковые не так важны. Важно сосредоточиться не на поиске причин, а на выздоровлении. А это куда сложнее.
Каждое утро в шесть часов медсёстры будят нас криком: «Температура! Давление! Температура! Давление!», да так громогласно, что проигнорировать невозможно. Мы поднимаемся из постелей и идём на зов. Перед сестринской выстраивается сонная шеренга. Если температуру можно измерить быстро электронным градусником, то на давление уходит куда больше времени. Вялая ото сна, я забываю поздороваться с девочками, пожелать доброго утра, просто молча жду своей очереди. После «температуры!», «давления