Здесь, идя за ним след в след, я разволновалась намного сильнее, чем могла предположить только что в магазине. Почему? – подумала я. Почему это случилось именно сегодня? К такому я была не готова. Может быть, мне следовало убежать, а не покорно идти за ним? Хотя на слабых после спорта ногах далеко бы я не убежала.
Мы уже достаточно отошли, чтобы из магазина нас не было видно, но он все шёл и шёл не останавливаясь. Я шла следом. Я испугалась, словно цыплёнок, которому вот-вот свернут шею. Он повернулся вполоборота ко мне:
– У тебя дети?
– Да, мальчик и девочка.
Он перекатил леденец во рту.
– Анечка и Серёжа, – сказала я жалобным тоном, вложив в него столько любви, сколько могла. Сама не понимаю, откуда взялась эта глупая ложь. Но, кажется, прозвучало убедительно. Даже слёзы навернулись на глаза. Я вытащила продукты и передала ему в руки.
– Больше ничего нет, – протягиваю ему открытый пакет, на дне которого лежали кроссовки.
– Я охранник в магазине. Я же всё вижу. Ты думаешь, я ничего не вижу? Я же знаю тебя. Ты покупатель. Ты каждый день приходишь. Я давно за тобой смотрю. Зачем ты это делаешь?
От этих вопросов у меня закружилась голова. Что именно он от меня хочет, – я не понимаю. «Давно» – меня зацепило это слово. Вот же дура, дура, дура. Ладони вспотели. Сегодня я накрасилась, нарисовала стрелки. Он сейчас это видит. Что он думает? Я не знала, что ему ответить. Что говорят в таких случаях? Он сделал шаг в мою сторону.
– Я больше не буду, – сказала я. Собственный голос показался мне совершенно чужим.
Он чуть засмеялся на этих словах, передвинул леденец в другой угол рта. Блеснул красный язык.
– Тяжело тебе приходится?
– Тяжело, – я опустила глаза, – я без мужа.
– Я заберу весь пакет, – сказал он и решительно забрал пакет, сложил в него продукты.
– Там мои кроссовки…
– Я вообще могу сейчас ментов вызвать, заберут тебя. – Он вдруг стал злым.
– Хорошо, забирайте.
– Я мог бы ментов вызвать, тебя бы сразу отвезли, – повторяет он.
Всё в нём было равно непроницаемо.
Вся жизнь промелькнула у меня перед глазами. Он что-то ещё говорил, но я не разобрала. Я не понимала, почему всё ещё стою там. Я ведь могу убежать.
– Я пойду?
– Иди.
Он пошёл в сторону магазина и уже у дверей обернулся и бросил:
– За кроссовками завтра заходи.
Я уже летела в другую сторону, ноги, казалось, не касаются земли. Что я буду завтра есть? В чём пойду на спорт? Это мои единственные кроссовки.
Придя домой, я завыла. Слёзы прочерчивали чёрные полосы по лицу, падали на пол. Я, не включая свет, упала на кровать и продолжала рыдать всю ночь. Пока не рассвело, я думала о смерти. Пусть утро никогда не засияет, пусть я и вся эта спальня, и её обстановка навсегда исчезнут.
Стыд мучил на следующий день, и на следующий после следующего. Стыд запустил механизм жалости и отвращения к себе. А там, где отвращение, там срыв, который не заставил долго себя ждать.
Медкомиссия
Весна касается верхушек деревьев. Раз в неделю я езжу в клинику. Пересаживаюсь с метро на автобус, проезжаю три остановки. Перехожу две пары трамвайных путей, посмотрев попеременно налево и направо, поднимаюсь в горку по подъездной дороге. Я то иду меланхоличной поступью, ощущая гравитацию, то бросаюсь бежать, как бегут, спасаясь от смертельной угрозы, будто земля горит под ногами.
Психолог встречает меня с чашкой дымящегося чёрного кофе. Она ставит её на низенький квадратный столик, который стоит в каждой консультативной, но за всё время нашего разговора не притрагивается к нему. Кофе остывает.
– Мне кажется, в прошлые разы у вас были сложности с принятием мысли, что в анорексии вам уже не будет хорошо. Очень подходит метафора с медовым месяцем. Медовый месяц с болезнью закончился. Вам нужно смириться с тем, что он больше не повторится, – говорит она.
Она права. Я знаю, что она права, но всё равно держусь за мысль, что в болезни я была счастлива.
– Ценность анорексии как таковой стоит у вас очень высоко.
Обжигающие слёзы наворачиваются на глаза каждый раз, когда я слышу слово «анорексия». Она протягивает мне коробку с бумажными салфетками.
– Вы пребываете в иллюзии, что медовый месяц с болезнью может повториться, но постепенно месяц укорачивается до недели, потом до нескольких дней, потом до нескольких часов, а потом появляются суицидальные мысли. Помните?
Я молча киваю. Помню, конечно, про наш контракт. Случилось это несколько недель назад, а кажется, что только вчера. Стыд привязался, как лёгкая простуда, и никак не хотел отпускать.
– Я же сравниваю то время в болезни и сейчас. Тогда я испытывала кайф от голода, а сейчас меня больше ничего не радует. Даже близко ничего похожего.
– Если бы вам было по-прежнему хорошо в болезни, вы бы не пошли лечиться.
– В этом и состоит суть болезни, – говорю я, – полная амбивалентность. Мне одновременно и плохо и хорошо, я одновременно хочу есть и не хочу, хочу жить и не хочу жить.
– Вы просто не знаете, что может доставить вам радость. Давайте пробовать. Что теоретически могло бы доставить вам радость?
Я отвечаю не задумываясь:
– Ничего.
– Что до анорексии доставляло вам радость?
– Любовь.
– Хорошо. Значит, у вас есть потребность в отношениях.
– Но это так сложно, – завываю я.
– Вы не знаете, вы ещё не пробовали. Может быть, будет легко?
Я лишь недоверчиво покачиваю головой.
– Записывайте домашнее задание. Первое…
В ход пошла когнитивно-поведенческая терапия. Я должна составить список мест, где я могла бы познакомиться с новыми людьми. Затем каждую неделю совершать осторожные вылазки.
Первым пунктом в моём списке настоящего интроверта значились приложения для онлайн-знакомств. Я установила «Тиндер». Просто чтобы был.
Приложение скачивается за минуту, но потом требует больших временных вложений. Я боялась, что это займёт слишком много времени. Нужно притвориться, живя в двадцать первом веке, что ты всерьёз рассчитываешь встретить свою любовь в интернете, пройти через череду неудач и ошибок, прежде чем тебе повезёт, если повезёт.
Сегодня я могу только восхищаться чутьём этой проницательной женщины. Дело в том, что она оказалась права.
– Я кое-кого встретила, – говорю я на консультации спустя пару недель.
Консультативная комната залита солнечным светом, а мои глаза сияют, как окна отеля «Ритц Карлтон».
– Это значит, что вы успешно справились с домашним заданием?
– Да.
– Ну рассказывайте, я заинтригована.
И я рассказываю.
– Он такой, как я мечтала, но… – делаю паузу, – я не уверена, что мне нужны отношения. Ана держит меня слишком крепко. Мне кажется, я должна выбрать между Аной и человеком. Я бы остановилась на Ане, но… вдруг он мой последний шанс?
– Даже я так не думаю, – психолог смеется. – Кто мы такие, чтобы решать за бога?
Теперь я заговорщически улыбаюсь:
– Может, и Нобелевская премия возможна?
– Может, и возможна, я не удивлюсь, если вы получите Нобелевскую премию.
Эта мысль неожиданно дарит мне секунду эйфории. Мы смеёмся. Шутка испаряет стыд, и мне уже не так неловко за свою самонадеянность.
Между прошлым посещением психиатра и медкомиссией, казалось, прошла целая жизнь. В копилочку ментальных расстройств добавилось ещё одно – я умудрилась влюбиться. Я хожу, и меня разрывает восторг. Это невозможно терпеть. Всё как в кино, только это не кино. Я сама себе завидую, когда думаю об этом.
На чёрной земле тут и там белел нестаявший снег. Последний снег, последнее дыхание зимы. Мне уже не было холодно, теперь меня бросало в жар. По телу струйками скатывался пот. К спине прилипал шерстяной свитер, кровь бежала по венам. Как будто поднялась температура, как будто я простудилась.
На медкомиссию я шла в невероятном возбуждении. Я ожидала, что врачи придут в восторг от нового поворота событий и отпустят меня с миром. Но я не Шумахер. Вместо рассказа о стремительно развивающейся истории любви я хвастаюсь тем, что на прошлой неделе у меня получилось съесть яблочко.
– Как давно ты в ограничениях? – спрашивает заведующий стационаром.
– То есть? – отвечаю я непонимающе.
– Ну сколько это продолжается – месяц, два, три?
Я, всегда говорившая врачам только правду, не знала, что сказать. Я молчу и оглядываюсь на своего психолога.
– Всегда, – отвечает она, и я облегчённо вздыхаю. – Она не прекращала ограничения.
Мне не пришлось врать. Здесь мы не врём и не хитрим, но я не рассказываю о том, как потеряла сознание в спортзале, хотя очень хочется рассказать. Это приятное чувство – лишиться, пусть ненадолго, своей воли. Что может быть более соблазнительным, чем лишиться собственной воли?
Это был мой второй обморок за всю жизнь. Первый раз это произошло в стационаре, когда у меня брали кровь для анализов.
– Ты теряешь сознание? – спросила медсестра.
– Нет, – ответила я и не врала – ещё ни разу со мной этого не случалось.
Я не боялась смотреть на кровь. Мне даже нравилось. Мне нравилось сдавать кровь, потому что так я хотя бы чуть-чуть становлюсь легче. Берите больше, ещё!
Она взяла столько, что неожиданно у меня закружилась голова, а следующее, что я помню, это как две медсестры сажают меня на каталку.
Со спортом дела обстояли сложнее – я его ненавидела, но путём долгих уговоров заставляла себя идти в зал.
– Вы на силовую тренировку пришли, надо было морально подготовиться, что придётся вкалывать. Эта тренировка будет о себе напоминать ещё два дня спустя. Не готовы – идите на пилатес или на растяжку! – кричала тренер. – Берём все красные блины. Красные, я сказала!
Красные блины весили по пять килограммов.
– Вы сюда не отдыхать приходите, – комментировала она, когда кто-то тянулся за блинами полегче.
Я делаю себе сэндвич из двух синих блинов по два с половиной килограмма. Только что я двумя руками держала штангу, и вот я уже лежу на коврике, а надо мной нависает грозная тренер.