– Что случилось? Голова кружится? Водички принести?
Я приподнимаюсь на локтях, делаю несколько глубоких вдохов, киваю. Она выходит из зала и быстро возвращается с пластиковым стаканчиком с водой.
– Посиди, – говорит, протягивая его мне. – Ты или не поела перед тренировкой, или поела много – мясо не успело перевариться.
Вся группа смотрит на меня.
– Так, давайте, продолжаем. Приседание с выпадом, – командует она, вернувшись на своё место и взяв в руки штангу.
– Или большая нагрузка для тебя. Сходи на ресепшен, возьми сахарок. Нужна глюкоза.
– Да нет. – Я машу рукой и пытаюсь улыбнуться.
– Не «нет», а иди и возьми, я тебе говорю.
Я продолжаю сидеть на коврике.
– Тебе тренер говорит, что нужно делать. Я тебе говорю, съешь сахар.
Она резко бросает штангу, выбегает из зала, хлопнув дверью. Через несколько секунд возвращается и трясёт у меня перед носом порционным пакетиком с сахаром.
– Я не ем сахар.
– Съешь!
– Нет.
– У тебя диабет, что ли?
– Нет.
– Ну тогда ешь! Или скорую тебе вызову. Придёшь домой, почитаешь, почему тренер говорит сахар съесть. Я тебе сейчас лекцию читать не буду. Мозг работает на глюкозе. – Она бросает пакетик с сахаром на мой коврик и возвращается к группе.
– Делаем ягодичный мостик.
Я не ухожу, чтобы, когда они уже отложат эти штанги, сделать упражнения на пресс. Из положения лёжа голова кружиться не будет. После растяжки я чувствую себя достаточно хорошо, чтобы остаться на следующее групповое занятие. К счастью, его ведёт другая тренер.
Учитывая другие обстоятельства помимо обморока, ложиться в стационар сейчас мне кажется не совсем уместным. Я рою подкоп собственными руками.
– У меня же нормальный вес, не падает. Я не хочу занимать место того, кому помощь нужна больше, чем мне, – говорю я скрепя сердце, в душе надеясь, что моё место навсегда останется за мной.
Я обещаю добавить новые продукты, прекратить занятия спортом и, если что-то изменится в моём состоянии, сообщить врачам. Я не рассказываю про влюблённость – стесняюсь, но говорю, что пишу книгу про свой опыт борьбы с анорексией.
– И про стационар напишешь?
– Конечно.
– А название уже есть?
– Название пока рабочее, и сама книга такая… – я энергично кручу пальцем у виска, – ну, знаете, изнутри болезни, самая жесть прямо.
Наступает долгая пауза, пока заведующий стационаром не берёт слово:
– Ну что я могу сказать? Будем ждать книгу!
Per aspera ad astra[13]
Одним из родоначальников когнитивно-поведенческой терапии можно считать Людвига Витгенштейна, который говорил, что, чтобы справиться с проблемой, нужно вести себя так, будто её не существует.
Хотя это непросто, но мы притворялись, что сильнее болезни, пока не поверим в это. Я буду убеждать себя, что больше не хочу худеть, пока это действительно не будет так. Но моя решимость колеблется вместе со стрелкой весов.
Я снова приехала раньше, на этот раз на полтора часа. Полтора часа – ерунда. Мне не жалко времени в клинике. В клинике мне просто хорошо. Подходит врач.
– Сегодня что, опять среда? Только ведь недавно виделись. Я по тебе дни недели определяю: если Соня сидит здесь – значит, среда.
– Да, Анна Александровна, сегодня среда.
Я люблю среду. Среда – мой любимый день. Среда – всегда праздник. Я прихожу на группу и индивидуальную консультацию. Провожу в клинике четыре часа.
– Анна Александровна, хотите хорошую новость?
– Про книгу? Я знаю.
– Нет. У меня восстановились месячные!
Я хочу сказать, что это и её заслуга, но она меня опережает:
– И как тебе с этим?
К такому вопросу я была не готова. Я думала, она обрадуется, как это сделал психиатр. «Что же ты сразу не сказала?» – спросил он и заулыбался. Я в первый раз видела, как он улыбается. Это многого стоит. Я не была рада месячным. С ними я – обычный человек, обычная смертная женщина. В моих планах не было вновь стать обычной, но я подумала, что ради его улыбки это того стоит.
Анну Александровну не обманешь. Она знает, что я не рада.
– Ну, так себе, – ответила я, заламывая руки.
– А с едой у тебя как, наладилось?
– Не совсем.
– Вот когда наладится, тогда пойдём в ресторан и поговорим и о менструашках, и обо всём, о чём хочешь, – сказала она и пошла спасать мир.
Я ещё долго смотрела вслед её удаляющейся фигуре и мечтала, что когда-нибудь мы разделим на двоих большой кусок шоколадного торта, съедим по вкуснейшему ванильному мороженому.
– Ну что, как ваши дела? – спрашивает психолог.
– Мой внутренний анорексик укрепился.
– Гад какой!
Мы обе смеёмся. Мне радостно, когда удаётся вызвать у неё улыбку. Но в каждой шутке, как говорится, только доля шутки. Он не только укрепился, он расправил плечи. Похрустывал костяшками, готовясь к драке. Я повторяла за ним, как капризный ребёнок:
– Всё, я сдаюсь, нет в вашей здоровой жизни ничего интересного. Раньше меня хотя бы отражение в зеркале радовало, а теперь – ничего.
А психолог отвечала:
– Будет. Будет. Будет радовать. Надо подождать.
Довериться и подождать.
Ремиссия – это слово такое объёмное, такое основательное, слишком основательное для меня. Я не могла к нему привыкнуть. Меня прожигал стыд, когда я примеряла на себя фразу «у меня ремиссия». Не из-за того, что это не совсем правда, а потому, что я предавала Ану.
На какой-то краткий миг, который убедил меня лечь в стационар, я поверила, что излечение возможно. Пятьдесят процентов случаев удачного ухода в ремиссию из анорексии. Статистика показывает, что шансы у нас – у меня и Аны – равные. Сейчас я признаюсь, что никогда в него не верила. Я не верила, что эта болезнь лечится. Точнее, верила, что она не лечится. Пустив её в себя однажды, уже не сможешь от неё освободиться.
Когда я только начала болеть, даже врачи не верили в эту болезнь или ничего не знали про неё. Ещё не было клиник, которые лечили бы расстройства пищевого поведения.
– Тебе надо просто нормально поесть, – говорили мне. – Хватит страдать ерундой. Просто поешь, и всё пройдет.
И они были по-своему правы. От анорексии одно лекарство – еда. Но самое сложное в борьбе с анорексией – это мотивация. Захотеть вылечиться и поверить, что это возможно. Это вовсе не так просто, как может звучать.
– Мне кажется, что я хочу болеть. Мне нравится болеть, – говорю я психологу.
Это капитуляция. Огромные горячие слёзы скатываются по щекам, и я радуюсь, что ещё могу плакать. Моя здоровая часть плачет. Слёзы – это извинение за то, что я такая безнадёжная пациентка. Психолог столько для меня делает. А я прямо сейчас, произнеся наконец слова, которые рвались наружу, – «я хочу болеть!» – снова обретаю весь тот мир, который у меня отобрали.
Я испытываю облегчение, как от возвращения домой после длительного отпуска или командировки. В здоровой жизни я чувствовала себя незваным гостем. Не хватало какой-то одной важной части. Самой важной несущей стены.
Я весила 47 килограммов, когда выписывалась из стационара и считала, что жизнь окончена – отныне только боль существования. Теперь я вешу 55 и со слезами вспоминаю то счастливое время, когда весила на восемь килограммов меньше.
Я уже пересекла половину пути, а затем внезапно осознала, что ехала не в ту сторону. С удивлением понимаю, что всё это время, не сознавая её постоянного присутствия, жила надеждой, что когда-нибудь снова смогу похудеть. Цифра на весах окончательно уничтожает всякую надежду. Меня одолевает полный, всеобъемлющий страх и отчаяние. Сейчас у меня уже не осталось на это сил. Я закончилась.
Я ждала консультацию, когда слева от меня легла тень. Я подняла голову и увидела фигуру в конце коридора. Она закрывала собой весь проход. Её растопыренные ноги и руки устрашали. Она пошла, и, казалось, от неё исходят волны ярости. Я старалась не смотреть на неё, но не могла оторвать взгляд. Медленно, маленькими шагами, переваливаясь с бока на бок, она направилась в мою сторону.
За то время, что она поравнялась с кабинетом врача, я успела рассмотреть её, привыкнуть к её виду и прийти к мысли, что мы не так уж и отличаемся, что мы в одной весовой категории. Ну и что, что она весит в четыре раза больше меня? Я была уверена, что выгляжу примерно также.
До скольких бы килограммов ты ни похудела, ты не сможешь сохранить вес. Однажды меня разнесёт до двухсот килограммов плюс. Я знала это всегда. Об этом я и рассказала своему психологу. Она внимательно меня выслушала, но не удивилась. В её глазах стояла печаль то ли за меня, то ли за ту девушку.
Я плачу. Думала, выплакала уже всё, но нет.
– Что сейчас с вами происходит? Вы боитесь? – спрашивает она.
Я чувствую, как мои брови хмуро сдвигаются к переносице. Глотаю вставший в горле комок и пытаюсь пожать плечами.
– Я боюсь, что никогда не смогу похудеть. У меня больше нет сил. Я закончилась.
– Это страх. Да, вы очень боитесь. Но выход есть. Знаете какой?
– Какой?
– Нужно идти в свой страх. Только так. Я понимаю, страшно, но надо идти туда.
Я смогла вообразить выход. Заманчиво и страшно – так бывает, когда стоишь у глубокой пропасти. Я должна его найти. Я повторяла попытки найти выход. И снова застревала. И снова повторяла.
Пироги с котятами
Может ли любовь излечить от анорексии? Когда-то я верила, что может. Истории некоторых девушек с РПП подтверждали это. Может быть, и может. Но это не универсальное и не слишком надёжное средство, как менять одну зависимость на другую.
Теперь мне есть с кем смотреть кино, но это мало что меняет. Нас всё ещё трое. Я, он и Ана. Увы, Ана заняла слишком много места в моём израненном сердце. Она всегда наготове и, как только в отношениях мелькает малейшая напряжённость, перетягивает всё внимание на себя.
Я объясняю своему партнёру, что мы, русские, любим страдать. Находим в страдании удовольствие. Делаем страдание смыслом жизни. Он искренне недоумевает. Он приехал из страны, где времена года делятся на сухой и дождливый сезоны, из страны с выходом к морю, из страны, на территории которой говорят более чем на 250 языках. Мы для него пришельцы, но он думает, что русские – хорошие люди. Хорошие люди, которые слишком любят экстрим. «Неужели ты тоже любишь страдать?» – удивляется он. «Особенно я», – отвечаю слишком поспешно.