— Нормально, через пару дней, вообще, забудешь о нем.
Он вдруг схватил за руку.
— Доктор, не знаю как и благодарить — так не хотелось из-за зуба какого-то подыхать до того, как… в смысле, раньше времени.
Смочила кусок желтого от старости бинта из своих, стремительно подходящих к концу, запасов остатками перекиси из пластиковой бутылочки и дала ему. Видимо, своим лечением я вызвала уважение и, как следствие, доверие у мужчины, потому что он сказал тихонько, чтобы остальные не слышали:
— Можешь сходить со мной… тут недалеко? Кое-что покажу.
Я пожала плечами, ночью с незнакомым человеком куда-то идти не очень-то хотелось. Но, в принципе, сидеть в чужом доме с толпой малознакомых мужиков, один из которых только утром пытался изнасиловать, вообще не слишком-то безопасно. Тем более, что Ярослав (надо же мне было, глупой, Славой его назвать! Он даже дернулся от неожиданности! Сама не поняла, с чего это я вдруг?) вместе с Медведем, так я называла его про себя, хотя уже и запомнила, что все обращаются к мужчине — Димон или Десантник, ушли на улицу. А нечего мною командовать — кто он такой, чтобы позволять себе так со мной разговаривать, как тогда, возле дома?
Да и о девушке очень хотелось расспросить нашего хозяина. Почему-то она не давала мне покоя. Он снова наклонился к моему лицу и прошептал:
— Если что, скажи им, что я тебя в уборную поведу.
Я кивнула, собрала свои причиндалы назад в чемодан и, когда он снова обвязав лицо шарфом (правильно, чтобы не застудить), пошел на выход, я направилась за ним. Молодой нехотя встал со стула.
— Зоя, мне командир приказал тебя одну не отпускать никуда.
Хороший мальчик — спокойный, милый, добрый, симпатичный, не то что этот черноглазый, который ухмыльнулся и покачал головой, услышав Степкины слова.
— Степа, хозяин меня в туалет проводит. Я скоро вернусь.
Плевать. Я вам не барышня какая-нибудь, давно пришлось забыть о таких приятных, но ненужных в наше время вещах, как скромность. И на удивленный взгляд красавчика мне захотелось добавить: "Я и при тебе нужду смогу справить, если понадобится…"
Хотела сказать это, но не стала. Только когда шагала за стариком через двор мимо машины, подумала, что при этом самовлюбленном наглеце смогла бы, а при Славе (тфу, блин, привязалось ко мне имя это!), при Яре — ни за что, лучше в штаны…
За туалетом, на который, действительно, указал хозяин, видимо, на всякий случай, в заборе была дыра. Вот туда-то и нырнул старик. Я, естественно сгорая от любопытства, шагнула за ним. По хорошо натоптанной тропе мы быстро дошли задними дворами до еще одного, стоящего в ряд на улице полуразрушенного домика. Но мужик в дом не пошёл, а открыл дверь в крепкий сарайчик.
Вот все-таки страшно было идти туда за ним — мало ли, вдруг он — маньяк! Сейчас тюкнет меня по голове топором и поминай, как звали! Но он остановился и негромко проговорил в темноту:
— Лина, не бойся, это я пришёл… И не один…
Он шагнул в домик, а я стояла на пороге, ожидая, когда глаза привыкнут к темноте. Было слышно, как чиркнула спичка, и скоро помещение осветилось керосиновой лампой, стоящей в центре на столе.
Одна комнатка. Стол, лавка возле, в уголке — кровать. На кровати — та самая девушка, которую я видела в лесу. Она сидела, укрывшись по самую шею грязным ватным одеялом. Я рассматривала ее, а она меня. Спокойно, без страха.
Красивая очень, волосы только спутанные и сто лет немытые. Глаза огромные в пол-лица, маленький носик и четко очерченные полные губы, вдруг зашептавшие что-то. Я шагнула к ней, чувствуя непреодолимое, непонятно откуда взявшееся, желание дотронуться, погладить по голове и услышать, что именно она шепчет. И тут она резко встала с постели, отбросила одеяло и громко сказала:
— Ли-ина…
Я округлившимися глазами смотрела на нее. Ох, даже не знаю… как тут и быть….
13
Когда она пряталась в зарослях возле дома, огромный живот видно не было. Когда убегала, тем более — слишком густой кустарник хорошо скрывал ее тело. (Как же она с таким-то бежала вообще?) Да в тот момент я больше о мужчине думала, который неожиданно появился за моей спиной. Сейчас я ее разглядела. И ужаснулась. Широкая длинная рубаха не могла скрыть от глаз нереально большой живот. Двойня? Или даже тройня у нее будет! Как рожать их в вот в таких-то условиях? Верная смерть… Кесарево нужно делать. Операционная нужна. Ну, теоретически-то я могла бы попробовать, только к нам ее нужно. Успеем ли вернуться до того, как роды начнуться? Разрешат ли мне ее к нам привезти? Да и кто потом этих младенцев выхаживать будет? Е-моё!
Старик подошел к девушке, ласково погладил по плечу, подтолкнул к кровати. Она легла, он укрыл ее:
— Ты не пугайся, она ничего не отвечает, да и не разговаривает почти. Я выйду ненадолго. Проголодалась, наверное, бедняжка моя. Сейчас что-нибудь придумаю. Картошку-то съели всю, наверное. Доктор, посмотри ее, прошу тебя! Может, как помочь сможешь!
Он и сам понимал, видимо, что все плохо. Да только видно было, что жалел девчонку сильно.
— Тут у меня погребок есть неподалеку — сбегаю. Ей-то все время есть хочется, тянет из неё соки обжора такой! Посмотришь?
— Посмотрю.
Он ушел. Девушка молчала, но её глаза неотрывно следили за мной. Я подошла ближе, села рядом с ней. По всему ее виду, по странному поведению, было понятно, что она психически ненормальна.
— Лина, тебя же так зовут? — старалась говорить, как можно, спокойнее, ласковее, чтобы расположить девушку к себе.
Она все так же молчала.
— Лина, можно я живот твой посмотрю. Я не обижу тебя. Только потрогаю.
Чуть спустила вниз одеяло, не встретив сопротивления, взялась за край рубахи. Блядь, я ж не гинеколог! Принимала роды несколько раз. Но мне везло — бабы сами со своим делом справлялись. А вообще у нас в группе тётка одна живет, так вот она акушеркой когда-то работала. И больше меня о таких вещах знала. Поэтому я и не старалась в эти дела вникать — Ирина всегда беременных сама обслуживала.
Лина, наверное, понимала, что я не представляю опасности — не мешала. Позволила задрать на себе одежду, только сжала руками, вытянутыми вдоль тела, одеяло. Я пощупала, попыталась послушать, приложив ухо к животу, — без инструментов тут совсем делать нечего. Живот был ещё не опущен. До родов, по внешним признакам, еще время есть.
Вот кто её так? Неужели дед этот? Ничему не удивлялась уже в этой жизни, да только все равно как-то неприятно, мерзко на душе было. Он же знает, что она ненормальная! Зачем?
… Вышла на улицу. Старик сидел возле входа на деревянном чурбаке, повесив голову и опустив плечи. Не смогла уйти сразу, остановилась возле него, хоть и хотелось сразу показать мое к нему отношение. И он заговорил:
— Полгода назад они приехали. Не помню уже, сколько их и было, человек шесть-семь. Машина, тоже военная — видно, такие служат дольше, чем гражданские. И она с ними. Один из этих подонков с собой для удовольствия, как котёнка ручного, возил… А ей плохо — тошнит, блюет без конца. Они уехали. Ее оставили возле дома. Я не хотел в дом к себе звать — зачем мне лишний рот, сам себя-то с трудом кормлю? Да, гляну в окно — сидит на траве, на земле голой. И день сидит. И ночь сидит. Жалко стало. Забрал. А она-то от горя, от тоски по твари этой, отцу ребенка своего, с ума сошла. Твердит одно и то же: "Лина, Лина..". А кто Лина эта, я и не знаю. Может, ее саму так зовут? Сидит и в игрушки играет, как ребенок. А я их принес для малыша будущего… Вот и живем с тех пор. Как думаешь, доктор, сможет она сама родить?
Слушала его, молча, сжав зубы. Поражаясь одновременно и человеческой жестокости одних людей, и доброте душевной другого человека. Видела, что он любит… Может, по-своему, неумело и неловко, но любит несчастную девушку.
— Многоплодная беременность у нее. Сама при таком раскладе вряд ли сможет родить.
Я не слышала, как он приблизился к нам в темноте. Смотрела на мужчину перед собой и думала, как же помочь ему. Только вдруг над ухом раздался злой холодный голос:
— Я же просил никуда без меня не уходить.
Испуганно повернулась к нему. Он продолжил:
— Что вы здесь делаете?
Я неуверенно посмотрела на старика — можно ли о девушке говорить Яру. Но он молчал, а в темноте по глазам не поймешь. Поэтому решила дать им возможность разобраться самим. Я тут, собственно говоря, не при чем. Повернулась, чтобы идти назад и, не встретив никакого сопротивления со стороны мужчин, спокойно пошла уже знакомым путем. Слышала, что они о чем-то говорят за моей спиной, но старалась не вслушиваться, да и с каждым шагом прочь от них, становилось слышно все меньше. Спешила, чтобы не догнал, чтобы не пришлось оставаться наедине, только уже во дворе того дома, где я удаляла зуб, это все-таки случилось. Схватил за руку и резко дернул:
— Ненормальная, совсем чувство самосохранения отсутствует? Куда поперлась? Просил же тебя, как человека!
Попыталась выдернуть свою руку, чувствуя, как закипает где-то внутри злость на этого самоуверенного мужлана.
— Почему, ну вот почему, ты считаешь, что можешь мной командовать? Я взрослый человек и сама буду решать, куда и когда мне идти! — снова дернула руку, но он захват не ослабил. — А ты, а ты… достал ты меня уже!
14
Вот что за каша у этой дуры в голове? Разве неясно сказано, чтобы одна никуда не совалась? Так нет же, стоило мне на полчаса отлучиться, как ее уже и след простыл. Отправил Степку, как проштрафившегося, в одну сторону деревни, сам же пошел в другую. А увидев ее рядом с Иваном, так звали хозяина дома, в котором мы остановились на ночлег, испытал ничем не оправданное чувство радости и облегчения.
Как только ей объяснить, чтобы поняла, чтобы прочувствовала наконец, насколько опасно одной уходить далеко от тех, кто может (и должен) защитить?
Всю бессмысленность разговоров с этой невыносимой женщиной я понял, когда догнал и попытался втолковать в ее глупую голову прописные истины.