Хотела встать, чтобы избавить его от необходимости выражать сочувствие, выказывать ненужную мне, обидную жалость. Дернулась, но не успела. Он был быстрее. Резко поднялся, обхватил за талию и, приподняв с кровати, усадил к себе на колени. Как ребенка прижал к себе, сам в плечо уткнулся лицом и прошептал:
— Никогда, слышишь, никогда больше не вспоминай об этом! Такого с тобой больше не будет! Пока я жив, никому тебя в обиду не дам.
Сжав зубы, старалась не заплакать. Никто не говорил мне такого. Никто не обещал защищать. Руки сами прижали его голову ближе, и я все-таки заплакала впервые за много лет.
— Скажу сразу, чтобы ты знала, твой рассказ для меня ничего не меняет. Ты мне нравишься, очень. Только со Странником у нас уговор — пока мы на задании, к тебе ни один из нас не пристает. Но когда все закончится, когда мы вернёмся, ты должна будешь выбрать.
Мне стало смешно. И я смеялась, размазывая по щекам слезы.
— Выбрать? Ой, я не могу! Ты серьёзно сейчас? Ненавижу его! За то, что он такой, как остальные, которые только так, насильно могут. Которые не спрашивают, хочу ли я, нравится ли мне, а просто идут и берут и считают, что так и должно быть… Ни за что… Даже не думай!
В соседней комнате Медведь громовым голосом вдруг заорал на весь дом:
— Подъем, засранцы! Пора в путь-дорогу!
20. Рыжая
Наскоро позавтракав, выложенными на стол общими припасами, попрощались с вышедшим нас проводить хозяином. Перед тем, как сесть в машину, отошла с Иваном на минутку подальше, чтобы никто не услышал. Протянула ему кое-что из своих медикаментов, чтобы, если вдруг роды начнутся раньше времени, хоть как-то мог помочь бедняге.
— Только, доктор, ты уж постарайся вернуться за ней. Сама понимаешь, что я ее не спасу в случае чего.
При свете дня, как обычно, пасмурного и дождливого, Иван не казался мне стариком. С удивлением я поняла, что это неопрятный внешний вид и одежда делали его гораздо старше, а особенно неухоженная, длинная борода. Но руки, глаза, неглубокие еще морщинки возле этих глаза — все говорило о том, что я ошиблась вчера, приняв его за дедушку.
— Я постараюсь, правда.
В машину уселись в том же порядке, как и вчера. И снова, Ярослав — за руль. Хотелось сказать ему, что раненную руку не стоит натруждать, но я не нашла в себе смелости давать ему советы при всех мужчинах. Хотя что-то в глубине души подсказывало, что ему, может быть, моя забота даже будет приятна.
Смотрела в окно на унылую серую дорогу, на мелкую морось, нескончаемым потоком льющую с неба. Вдоль полуразрушенной дороги буйно разрослись кустарники и бурьян. За десять лет от полей и лугов вдоль этой дороги располагавшихся, остались лишь намеки и очертания. Кое-где, правда, еще встречались, навеки застывшие грудой металлолома, бывшие комбайны и трактора.
— Слышь, Странник, — Димон долго молчать не мог. — Я тут слышал однажды от знакомого человечка, что вроде бы где-то на Севере, в Сибири, значит, город такой есть, где люди все также, как до катастрофы, поля возделывают. Что заводы у них работают. И даже нефть добывают!
Красавчик удивленно посмотрел на меня, мол, ты такое слышала. Я пожала плечами — нет, никогда. В зеркало осторожно посмотрела на Славу — не хотелось, чтобы этот мой взгляд заметили остальные, но интересно было, что он о таком думает. Его глаза улыбались. Да-а, посмотреть-то разочек на него не трудно, да вот потом оторваться, заставить себя снова в окошко глазеть — не получается. Поймала себя на том, что пялилась на него, как зачарованная! Неужели правда все то, что он мне утром говорил? Да к чему бы ему врать? Но такой мужчина — невозможно красивый, сильный — вон как пальцы крепко руль сжимают, ласковый — так в дрожь и бросало от воспоминаний о том, как он меня касался утром, как целовал вчера во дворе, разве такой мужчина может выбрать такую, как я?
Отвлеклась, задумалась, хотя меня, как и всех, интересовал этот разговор. Очнулась, оторвалась от Славы и, как обухом по голове:
— Нет, ну вы и дикари! Конечно, есть такой город. Я, правда, там не бывал… пока… Но дойду когда-нибудь. А вот Пророк как раз оттуда. Сами его расспросите, когда назад ехать будем.
Мужчины, перебивая друг друга, загалдели, спрашивая Валерку, споря. Я тоже хотела бы спросить, о многом, а главное, о том, принимают ли туда других, чужих людей. А вдруг там, действительно, так хорошо? Но я молча слушала разговор и, понимая, что мужчины отвлеклись и, скорее всего, на меня сейчас никто внимания не обратит, с каким-то болезненным удовольствием смотрела на его руки…
— Командир, а что ты думаешь об этом? Может, правда, все бросить и рвануть в этот город, а?
Он некоторое время молчал, вглядываясь в даль и старательно объезжая ямы, а потом твердо сказал:
— Там нашлись люди, которые сумели наладить жизнь, объединить всех, заставить работать и жить по-другому, не так, как у нас. И мы должны в своем городе так сделать. Не нахлебниками к ним прийти, а самим пошевелиться, поработать и сделать такой же город.
Все, кроме Красавчика, вновь включились в разговор. А Давид, перегнувшись через сиденье, наклонился к Яру и что-то тихо сказал практически на самое ухо. Ярослав согласно кивнул и в скором времени, остановив машину, вышел наружу. Красавчик сел за руль, а Слава занял его место рядом со мной, скомандовав:
— Димон, прекращай болтать, Давид рулит, ты — следишь за дорогой.
Я больше не слушала разговор, я не пыталась даже вникнуть в суть дальнейшего обсуждения. Да что там, я даже многого понять не могла из того, что рассказывал Валерка и спрашивал у него самый молодой из бойцов Ярослава — Степка! Просто нога Яра прижималась к моей, просто плечо касалось моего плеча и мне теперь удалось сосредоточиться только на одной единственной мысли: "Нельзя, ни в коем случае нельзя дотрагиваться до мужской ладони, до руки, которую Яр положил к себе на колено". Мне хотелось закрыть глаза и положить голову на его плечо. Мне хотелось, чтобы он обнял меня, закрыл от всего мира. И пусть бы сам решал — куда мне идти, как жить, только бы был рядом, только бы любил…
Я сделал большую ошибку, когда согласился поменяться с Давидом. Разве мог я теперь следить за дорогой? Разве мог рядом с ней думать о чем-то другом — о возможных засадах, о вполне реальном нападении, о будущей ночевке, в конце концов? Мало того, что обзор с моего места был теперь невелик, так еще и Рыжая сильно усложняла задачу.
Сидел с ней рядом и ощущал просто физическую потребность прикоснуться к ней, обнять, прижать к себе… А еще лучше — поцеловать прямо здесь, прямо при всех, чтобы заявить свои права, чтобы никому не позволить даже думать о ней!
Я никогда не был монахом, у меня бывали женщины, и от отсутствия секса я не страдал. Но к Зое я чувствовал что-то другое, что-то особенное. Хотя, и это тоже. Ее бедро, прижатое к моей ноге, тепло ее тела рядом, а еще ямы, в которые то и дело въезжал Давид, заставляя ее то приваливаться ко мне, то отодвигаться снова, все это приводило к тому, что в моей голове возникали фантазии одна ярче другой. Я очень красочно представлял себе, как приведу Рыжую к себе в комнату, как раздену ее, как буду целовать ее тело…
Краем глаза я успел отследить движение. Из кустов, что непролазными чащами, надвигались на дорогу с моей стороны встал в полный рост человек. Он, с силой размахнувшись, что-то бросил в сторону машины. Я успел прокричать Давиду: "Выкручивай вправо!" Успел почувствовать удар сбоку, и в глазах потемнело.
21
Слух вернулся несколько раньше, чем я смог открыть глаза. Ураганом в мое сознание ворвался ее крик, полный страха и боли:
— Нет, пожалуйста! Не трогай его!
Разлепил веки с трудом, с силой. Что на лице, на глазах? Кровь? Моя? Боли не ощущал совершенно. Я лежал на полу в каком-то темном помещении, а рядом, с силой прижав острие ножа к моей шее и подняв за волосы голову, стоял мужик. Дергаться было бессмысленно — одно неверное движение и меня не станет. Рыжая быстро, со слезами в голосе заговорила снова:
— Только не убивай, пожалуйста! Не надо! Ты видишь, он ранен?
— Девочка моя, мне нравится твоя реакция! — он заржал, отпустил меня и убрал нож. — Что будет мне за то, что твой дружок останется в живых? А хотя ладно, пусть хозяин сам решает, что с вами делать.
Я изо всех сил делал вид, что все еще без сознания, что было несложно в полутемной комнате. Голова явно разбита — из раны все еще сочится кровь. Наконец, пришла боль — голова, рука, ребра, болело все, не смертельно, но ощутимо. Стиснул зубы, чтобы не выдать себя. Думал, что сейчас нас замкнут здесь, а сами уйдут, но мужик отдал приказ кому-то, кого я сквозь слипшиеся ресницы разглядеть не мог:
— Ее к Хозяину!
Я дернулся, моментально осознавая, что нас разлучат сейчас и, куда бы мы не попали, ей будет грозить опасность. Мое движение не укрылось от мужика, который все еще был рядом. Он повернулся, хмыкнул и занес руку. В моих глазах снова потемнело.
…Сколько прошло времени, пока был без сознания, я понять не мог. Придя в себя, долго лежал в темноте, надеясь, что глаза все-таки привыкнут к ней, а в голове прояснится, но этого не случилось. Что за комната такая — нигде источника света нет — ни щелочки, ни окошка?
Встал, держась за голову. Нащупал рану — не огнестрел, однозначно, и не осколок. Скорее всего обо что-то треснулся, когда машина перевернулась. И только вспомнив об этом, понял, почему в больной голове набатом бьётся мысль: "Идти нужно, выход искать!" Они же Рыжую увели куда-то! Что там с ней делают? Вспомнил разговор ее и того, кто меня ударил и подумал, что они вполне могут быть знакомы.
Естественно, никакого оружия у меня не оказалось — все забрали, гады. Даже, запрятанный за подкладку куртки, небольшой нож нашли! Начал обследовать комнату, натыкаясь на стены. Мебели здесь не было никакой, как не было и ничего, что можно было бы использовать в качестве оружия. Наткнулся на дверь, но она, ожидаемо, была заперта снаружи. Несколько раз ударил в нее и понял, что выбить просто нереально. Но ведь пока я тут отдыхаю и прихожу в себя, ее там могут изнасиловать и даже убить! Не помня себя, стал биться в двери, стучать кулаками по ней и орать изо всех сил: "Суки, сюда идите!"