– Хотела и тебя поиметь, и его, – предположил я. – Так кто ее ударил-то?
– Знаешь, Марк, я не удивлюсь, если узнаю, что это как раз Царев нанял кого-то, чтобы проследить за ней. Я так понял, что она и ему изменила с кем-то. Возможно, он нанял кого-то… Но, с другой стороны, вот если бы кто-то из нашего персонала просто услышал, о чем мы с тобой говорим, особенно про Царева, меня бы просто подняли на смех! Царев – чудесный человек! И никогда бы не стал ни за кем следить. Это я, грешен, следил за Олей, а потом и наводил справки об этом Германе-операторе… Словом, Ольга, я имею в виду эту, Вторую, попала в какую-то грязненькую историю с очередным любовником, попалась с мужиком, я не знаю… Да и не хочу я вообще думать об этом. Но она набросилась-то почему-то именно на меня!
– Ей просто нужно было сорвать на ком-то зло, – предположил я. – Надеюсь, ты не рассказывал ей о нашей встрече и о том, что мы говорили об Ольге…
– Нет, конечно! – Туманов даже вскочил со своего места и заметался по кабинету. – Зато она словно почувствовала что-то и буквально вчера начала расспрашивать меня, где Ольга, что, да как, не люблю ли я ее…
Почувствовала она, как же! Я сидел в кабинете нейрохирурга и ощущал себя последним преступником. И зачем только я представился художником? Зачем притащил эту легкомысленную и падкую на мужчин особу к себе домой? Мне проблем не хватает?
Я ругал себя последними словами, самым мягким из которых было определение «идиот». А еще я трусил. Боялся, что эта бестия, попавшая в какой-то любовный переплет, рассказала Туманову и о нашей встрече. Вот если бы она сейчас вошла в кабинет и увидела меня, наверное, и мне бы досталось. Кто знает, что бы ей пришло в голову. Слушая Туманова, я поглядывал с ужасом на дверь и прислушивался к доносящимся оттуда звукам то приближающихся, то удалявшихся шагов.
Конечно, если бы я не застал нейрохирурга в таком плачевном и растерянном состоянии, не было бы его откровений. А так я попал ему на глаза в самое неудачное для него время, когда ему просто не с кем было поделиться.
– И чем все закончилось?
– Говорю же, она надавала мне несколько пощечин, сказала, что я жалкая и ничтожная личность!
– Ильфа и Петрова начиталась… – машинально проговорил я. – Паниковский… Да ладно, это я так…
– Вообще-то она книг не читает. Но мне тогда было, поверь, все равно… Словом, я совершил ошибку, впустив в свою жизнь эту женщину, а за ошибки, брат, надо платить.
Золотые слова, подумал я, имея в виду точно такую же ошибку. И какое счастье, что я больше никогда ее не увижу!
– Фурия! Она причинила мне такую боль, и моральную, и, главное, физическую! Хорошо еще, что в глаз не попала.
– На чем вы расстались?
– Она сказала, что сейчас же заберет все свои вещи и переедет к Цареву.
– Надо же, все карты открыла. Как бы она не пожалела. А он-то ее примет?
– Да он уже был у меня, мы с ним поговорили. Он сказал, что давно влюблен в Ольгу и что нам, мужчинам, нужно побеседовать. Что ж, говорю, забирай ее. Признаться, я сказал ему это с легким сердцем. Ну просто как гора с плеч! А он, знаешь, такой хороший человек, благородный, сказал, что хочет, чтобы все было спокойно, интеллигентно. Я хотел предупредить его, рассказать, чем чревата их связь и все такое, но потом решил, что это будет совсем уж некрасиво.
– Это его жизнь. К тому же он в отличие от тебя влюблен.
– Влюблен… Да он собирается жениться на ней!
Я слушал все это и удивлялся тому, как эта история хотя бы на время отодвинула от меня самого мои проблемы. Я достал из кармана остатки своего благородства и рассказал Туманову то, с чем и пришел, – об Ольге. О том, что она нашлась. Мне хотелось увидеть его лицо, глаза, понять, что он будет чувствовать, когда узнает об этом. И когда я увидел его реакцию, то понял, что у меня нет абсолютно никакого шанса завладеть Ольгиным сердцем. На меня смотрел человек, которому как будто бы только что сказали, что его любимая воскресла. Его лицо с распухшей, украшенной пластырем скулой и разбитой губой просияло.
– Ты примешь ее? – Я готов был зажмуриться в ожидании приговора. Наверное, так поступают смертники в ожидании удара гильотины. Как бы мне хотелось прокрутить время обратно и вернуться в своей дом, где в моей спальне и практически в моей власти была самая чудесная девушка на свете. И как так случилось, что она увидела во мне предателя и сбежала? И почему я-то ей не поверил и помчался в Москву, к Фиме, проверять информацию о ней? Даже если бы она была убийцей, подумалось мне тогда, я нашел бы тысячи оправданий ее поступку. Если убила, значит, была причина. Кретин, сам все испортил.
– Да она же моя ласточка… Конечно! – Приговор мне был подписан, и кровавая печать неистребимой тумановской любви пригвоздила меня, как убила. – А что она сама об этом говорит? Вообще обо мне что-нибудь говорила? Вспоминала?
Я замялся, не зная, как себя вести на этот раз. Мог бы, будь я законченным подлецом, сказать, что «она ненавидит тебя, нейрохирург, что она терпеть тебя не может». Но вслух произнес:
– Она скрытный человек, ты же знаешь. Из нее клещами ничего не вытянуть. Но я могу поговорить с ней или передать ей от тебя записку.
«А записку по дороге разорвать в клочья и выбросить».
– Да, замечательная идея! Я напишу ей письмо, чтобы она была спокойна и знала, что я ее жду. Давно жду. Очень жду. Что я ее простил. Да что там, я же все понимал, мне же только хотелось, чтобы она была счастлива!
Прямо как я, подумалось мне.
И он кинулся к столу, взял бумагу и принялся писать. Потом, буквально через несколько секунд, поднял голову и посмотрел на меня задумчиво:
– Как ты думаешь, Марк, она забыла своего оператора?
Я вздохнул. Ну не мог я причинить ему боль, сочинив на ходу байку о том, что она бредит своим Германом. Над головой Туманова возник нимб. Все-таки он был хорошим мужиком. Я взял у него письмо, мы пожали друг другу руки, и я ушел.
10
На обед были окрошка и печенье – Ольга хлопотала на кухне, ухаживая за мной. Письмо ее мужа прожгло мой карман и добралось до ляжки. Я смотрел на нее, на Фиму, поглядывающего на меня странным взглядом, в котором читалось любопытство вместе с презрением, и думал о том, что если уничтожу письмо, то, быть может, тогда у меня еще сохранится шанс заполучить девушку.
– Было очень вкусно, – сказал я, отодвигая от себя компот из вишни, это был уже третий бокал. – А ты, оказывается, отлично готовишь. И где же вы купили продукты?
– Овощи у соседей, а остальное, муку и масло, – в местном магазине. – Фима по-прежнему старался казаться жестким и недовольным. Словно знал о письме и ждал, когда же я его наконец отдам.
Когда мы остались одни и уединились в комнате, куда из кухни доносилось слабое позвякивание посуды, он набросился на меня:
– Давай выкладывай уже, что случилось в твоей квартире.
Я рассказал ему тоном провинившегося подростка, которого застукали за чем-то постыдным.
– Значит, и к соседям тоже ломились. – Наконец-то он смягчился. – Я уж подумал, что это только ты такой невезучий. Но откуда кровь в квартире?
Я не знал. Однако, вспомнив про кровь, я не мог не рассказать о своем визите к Туманову, о его рассеченной скуле и разрыве со Второй Ольгой.
– Ну и слава богу, хоть одному мужику во всей этой истории повезло. Думаю, что он все равно даст ей денег, чтобы помалкивала.
– В смысле? О чем?
– Ну когда Ольга к нему вернется, чтобы она, эта Вторая Ольга, не пыталась ему помешать, чтобы не лезла в его жизнь. Судя по всему, она стерва редкая, а потому от нее можно ожидать всего что угодно.
Я вынул и показал ему мятый листок – письмо Туманова Ольге.
– Надеюсь, не читал? – спросил Фима строго поверх очков.
– Нет!
На этот раз я действительно не солгал. Я мог бы, конечно, прочесть письмо, чтобы понять, в каком ключе нейрохирург написал своей беглянке-жене, своей птичке и ласточке. Но потом понял, что это все равно что приподнять одеяло, которым они вместе укрывались, находясь в браке. Письмо наверняка интимное, даже если в нем нет ни одного интимного (в общем понимании) слова. Наверняка это обычные слова, строчки, и смысл надо искать как раз между ними, это как аромат, как музыка, которую понимают лишь двое.
Фима рассказал о визите эксперта, сказал, что результаты экспертизы моего автомобиля будут к вечеру, и это в лучшем случае. Я подтвердил, что готов перевести ему нужную сумму за работу. И тут же вспомнил, что не перевел деньги сыну. Увлекся, как всегда, своими делами. Эгоист чертов.
– А ты говорил с Ракитиным? Рассказал ему о смерти Зои?
– Он будет здесь в четыре часа, – огорошил меня Костров. Так вот почему он разве что не рычал на меня. Конечно, лучший способ защиты – нападение! Значит, он принял все-таки это трудное решение посвятить в наши дела следователя. Что ж, сам будет носить нам колбасу и книги в тюрьму. Вернее, мне.
– А Ольга? – Я почувствовал себя настоящим преступником и подлецом по отношению к несчастной девушке.
– Я скажу ему, что это сестра моей жены, так что не переживай. Я и Ольгу предупредил.
Так захотелось почему-то ему врезать! Вот просто так, от досады. Может, день был такой, когда все сошли с ума и хотелось выразить свои чувства мордобоем? Вон кто-то засветил Второй Ольге (очередной любовник), а она, в свою очередь, Туманову, теперь вот мне захотелось двинуть Кострову. Может, я заразился от них этим мордобойным вирусом?
В ожидании Ракитина я расположился в холле на диване с телефоном в руках – надо было все-таки успеть перевести сыну деньги, а то мало ли что, вдруг меня уже сегодня повяжут? И чего это Фима решил так подставить меня? И не напрасно ли я вообще ему доверился? Я разное думал, но больше всего – об Ольге, которой мне предстояло передать письмо от Туманова.
Отправив деньги, я почти тотчас получил от сына сообщение с благодарностью. Правда, в конце он дописал (уже вторым сообщением), что, мол, лишнее все это, они с матерью ни в чем не нуждаются. И когда я уже поднялся с дивана, чтобы отправиться к Ольге на кухню, где она звенела тарелками, пришло еще одно сообщение, и снова от Гриши, в котором он запросто, словно между нами и не было никогда холодной войны, просил меня поехать вместе с ним завтра в салон, чтобы выбрать ему новый автомобиль. Я не выдержал и спросил, откуда у него деньги, чтобы покупать новую машину, он коротко ответил, мол, подарили. Ясно, новый муж или ухажер Майи, которого я про себя уже успел окрестить «испанцем». Поскольку я не мог признаться Грише в том, что время для этого он выбрал, мягко говоря, не самое лучшее, поскольку уже сегодня меня могут заковать в наручники, я сказал, что с радостью ему помогу. Водоворот жизни крутил меня, как щепку, и я уже не мог сопротивляться (да и когда я особо сопротивлялся?). Кто знает, возможно, именно приглашение или просьба Гриши и спасет меня, и я завтра буду еще на свободе. Какое счастье, что мы никогда не знаем, что с нами станет завтра!