Между тем Мария Медичи вела в замке Блуа образ жизни, далекий от праведного, занимаясь всяческого рода подрывной деятельностью и превратив свой двор в натуральный рассадник крамолы. В ночь с 21 на 22 февраля 1619 года она, невзирая на свою тучность, с помощью веревочной лестницы бежала из замка и деятельно занялась формированием армии для ведения военных действий против сына. Людовик, в конце концов, был вынужден примириться с ней, подписав 30 апреля Ангулемский договор и уступив ей города Ангулем и Шинон, но не позволив ей вернуться в Государственный совет. Такое ущемление власти оскорбило королеву-мать, и в 1620 году, объединив вокруг себя недовольную феодальную знать, она развязала-таки гражданскую войну против сына. Теперь Людовику представилась грозная, но блестящая возможность доказать, что он действительно стал королем. 7 апреля 1620 года вооруженные силы под его командованием разбили воинство Марии в битве при Понт-де-Се. При этом следует учитывать, что Людовик в первый раз увидел свою армию и в первый раз командовал ею в полных боевых доспехах. Он действительно почувствовал себя настоящим победоносным королем!
10 августа был подписан мирный договор в Анжере, а 13-го состоялось второе примирение сына с матерью – безусловное достижение новой звезды во французской политике, Армана дю Плесси де Ришелье, епископа Люсонского. Из-за боязни ее нового участия в заговорах, сын позволил Марии Медичи вернуться в Париж. Ей выделили 300 000 ливров на уплату ее долгов, и она обязалась жить в добрых отношениях со своим сыном. Примирение прошло в ледяной атмосфере, Анна Австрийская, теперь правящая королева, не выказала своей свекрови никакой теплоты, за что та безо всякого стеснения во весь голос осыпала невестку по-итальянски всяческими проклятиями. Медовый месяц между супругами все еще продолжался, и Анна считала, что обладает полной властью над Людовиком. Однако этой семейной идиллии в конце 1619 года судьба нанесла жестокий удар: у королевы случился выкидыш после того, как она во время прогулки неосмотрительно решила перепрыгнуть через канавку. Супруги тяжело переживали это несчастье, ибо рождение наследника представляло собой дело государственной важности. Свекровь также поставила это событие в упрек невестке и занялась достраиванием своего Люксембургского дворца, проект которого сочетал французские традиции планировки дворцов с родной ее сердцу отделкой фасада рустом, в духе зданий родной Флоренции. Строительство велось с размахом: во дворце были предусмотрены две огромных картинных галереи, одна из которых предназначалась для цикла в 24 картины на аллегорическую тему «Триумф Марии Медичи», а вторая – для подобного же цикла «Триумф короля Генриха IV». Для написания полотен заказ был сделан уже приобретшему к тому времени европейскую славу художнику П.-П. Рубенсу. К сожалению, ввиду ряда причин был выполнен только цикл, посвященный королеве-матери, превратившейся во вздорную расплывшуюся матрону.
В 1620 году Людовик совершил поход в провинцию Беарн, которая, вместе с королевством Наваррой, была вотчиной его покойного отца и до сих пор объединение этих суверенных государств с Францией было, собственно говоря, теоретическим. Людовик был намерен сделать его фактическим и ввести католичество как государственную религию. В результате гугеноты в других провинциях восстали против короля, объединившись в движение, во главе которого стали герцог Анри де Роган и его брат, граф Бенжамен де Субиз. Король начал предпринимать действия по подавлению наиболее яростных очагов сопротивления.
Величие и падение герцога де Люиня
Людовик по-прежнему был привязан к де Люиню, хотя, кажется, начал ощущать, что его фаворит не вполне справлялся с возложенными на него задачами. Этого ощущения был совершенно лишен де Люинь, который продолжал грести под себя все, что мог. В январе 1621 он извлек на свет Божий старое обещание короля сделать его коннетаблем – главнокомандующим всеми военными силами Франции. Это обещание было дано королем, когда в мае 1617 года он хотел выдать за него замуж свою сводную сестру, мадмуазель де Вандом, и та сочла этот брак унизительным для себя. Людовик надеялся вынудить ее изменить свое решение, пообещав возвести жениха в звание коннетабля. Но ничто не могло поколебать спеси дочери Генриха IV и Габриэль д’Эстре, и проект, так сказать, был положен под сукно. На сей раз король согласился удовлетворить просьбу фаворита и был весьма удивлен, когда его министры единогласно во вполне уважительной форме заметили, что этого звания более достоин герцог Ледигьер. Но Людовик не мог обидеть своего любимца и вынес поистине соломоново решение: де Люинь, несмотря на его полную воинскую неспособность, получил 2 апреля 1621 года шпагу коннетабля, а де Ледигьер был назначен главнокомандующим действующими войсками, т. е. его облекли правом фактического командования военными действиями. Надо сказать, что, невзирая на более чем почтенный возраст в семьдесят восемь лет, герцог де Ледигьер своими дальнейшими деяниями доказал полную пригодность для успешного ведения военной кампании.
Но де Люиню подвернулась удобная возможность заполучить еще одно высшее звание. 4 августа скоропостижно скончался Хранитель государственной печати, и фаворит уцепился за возможность заполучить себе и эту высокую должность. Ему чрезвычайно хотелось посадить на нее одного из своих братьев, но он понимал, какое это может вызвать неудовольствие; в то же время де Люинь чувствовал, что должность может отойти к человеку, настроенному против него. Поразмыслив, он попросил короля назначить его на эту должность временно. Уже 7 августа король передал ему печать в присутствии множества придворных и магистратов. Ненасытная жадность де Люиня вызвала оторопь даже у видавших виды придворных. Эта необузданная алчность начала напоминать им окончание эпохи правления Кончини. Смутное предчувствие скорого падения фаворита заставило некоторых, наиболее дальновидных, вельмож отстраниться от него.
Появились и признаки того, что меняется отношение короля к своему любимцу. Сохранилось свидетельство, как в марте 1621 года Людовик ХIII увидел фаворита, входившего в галерею Лувра в сопровождении толпы придворных, и заявил своему спутнику:
– Смотрите, Бассомпьер[26], вот идет король! – С января 1621 года он часто, говоря о фаворите, называл его не иначе как «король Люинь». Похоже, что отношения между ними изменились и уже были не такими, как прежде. Обычно приводят и другие слова, сказанные Бассомпьеру королем:
– Вы его не знаете. Он считает, что я должен ему слишком много, и хочет держаться королем; но я, пока жив, буду чинить ему всяческие препоны.
Выше было частично описано, в каких условиях формировался характер короля. Обстоятельства его детства и отрочества, давление матери сделали Людовика молчаливым, скрытным, подозрительным, заставляли быть всегда начеку и быть способным на любую подлость. У него на всю жизнь сохранилась любовь к охоте, причем к ее кульминационному моменту: в то время как остальные загоняли зверя, он с тайной радостью и наслаждением садиста всаживал шпагу в бок животного. Так же внезапно он решал судьбу кого-то, попавшегося ему под горячую руку в минуты раздражения: виновного ожидало наказание, намного превышавшее степень его вины и не подлежащее смягчению. Только де Люинь иногда – но не всегда – мог уговорить его смягчить наказание. Примечательно, что писал по этому поводу Ришелье: «Короли должны быть строги и пунктуальны в наказании тех, кто нарушает политику их королевства, но они не должны находить в этом удовольствие». Если кто-то обманул Людовика или пытался сделать это, он затаивал к нему глубокую ненависть, тем более опасную, что он не выдавал ее до того самого момента, когда проявит ее самым неожиданным и ужасным образом.
В сентябре 1621 года королевские войска осадили один из самых укрепленных центров сопротивления гугенотов, городок Монтобан. Несмотря на стянутые большие силы, за три месяца взять Монтобан так и не удалось, по мнению современников, исключительно за счет бездарного командования де Люиня. Свой вклад внесли также непрерывные проливные дожди и болезни, свирепствовавшие среди солдат. В конце ноября осаду сняли, но Люиню надо было вернуться в Париж победителем, и он уговорил короля осадить другой хорошо укрепленный пункт гугенотов, замок Монёр. Конечно, взятие этого сооружения не шло ни в какое сравнение со значимостью падения Монтобана, но де Люиню нужна была хоть какая-то победа. Он знал, что Париж наводнили памфлеты и карикатуры, вовсю порицающие его, обвиняющие в краже средств на содержание тридцати тысяч солдат под Монтобаном, которых едва можно было насчитать двенадцать тысяч. По некоторым данным, руку к распространению этой печатной продукции приложили королева-мать и епископ Люсонский.
После боев под Монтобаном за королем начали замечать престранную особенность: ему нравилось наблюдать за судорогами, искажавшими лица умирающих. Во время осады он из окон замка с видимым удовольствием наблюдал за страданиями тяжело раненых гугенотов, валявшихся во рву и тщетно ожидавших медицинской помощи, которую им никто не собирался оказывать. Их терзали также голод и жажда, а открытые раны были усеяны мухами. Король подозвал к себе графа Ларош-Гюйона:
– Граф, подойдите посмотреть, как кривляются и гримасничают сии храбрецы!
Современники заметили, что перед смертью де Люиня отношения между ним и королем резко ухудшились. Людовик относил неудачи при осаде Монтобана за счет неправильных действий фаворита. В начале декабря тот заболел, по-видимому скарлатиной. Окружавшие боялись распространения инфекции, король перестал его навещать, и при фаворите не оставалось почти никого, кроме лекарей. 15 декабря 1621 года в два часа дня Шарль де Люинь скончался. Король в этот день вел обычный образ жизни: по записям в журнале Эроара он «отобедал в полшестого… различным образом развлекался до девяти часов… молился Богу. В полдесятого заснул до полшестого утра».