– Ты с какой палаты?
От неожиданного раскатистого эха, звонко пронесшегося по коридору, чуть не грохнулась на пол. Обернувшись, увидела в конце коридора маленькую фигуру женщины. Она грозно уперла руки в бока и стремительно приближалась.
– Туалет, – прохрипела я в качестве оправдания.
– Туалет в палате.
Она ловко подхватила меня под руки и вернула обратно. Я прошла этот путь с таким трудом, а женщина со мной в охапке преодолела за считаные секунды. Я была невесомой. «Похудела, – пронеслось в голове, – это хорошо». Внезапно вернулось чувство голода, напоминая голодным урчанием о том, что ела я бог знает когда. В прошлой жизни.
– Где я?
Я схватила женщину за руку.
– В больнице.
Она собиралась уходить.
– Где Славик?
– Кто-кто?
– Мужчина, который был со мной во время аварии.
Я ее не отпускала, чувствуя, что теряю силы. Она равнодушно пожала плечами:
– Тебя привезли одну.
– Дайте мобильный, мне надо позвонить.
Голос хрипел, пальцы разжимались, я чувствовала, что она ускользает. Моя последняя надежда ускользает.
– Утром будет врач, и он решит.
– Пожалуйста.
Из глаз покатились слезы.
Она нахмурилась, постояла рядом и нехотя вынула из кармана телефон.
Танькин номер знала наизусть. Каждая кнопка казалась свинцовой. Совершить десять таких нажатий сродни десятикратному поднятию штанги. Слезы катились по щекам. Когда в трубке услышала знакомое «Аллё», протянула женщине телефон и прохрипела:
– Адрес.
– Я вас предупреждаю, посещения запрещены. Завтра будет доктор, он осмотрит пациентку и решит, возможно ли посещение в ближайшее время, – затараторила она в трубку.
Но Танькин звонкий голос уже рвался из динамиков, требуя назвать адрес больницы. Я знала, кому позвонить в такой ситуации.
Откинувшись на подушку, кивнула женщине в качестве благодарности и отключилась.
– Меркулова, ты?
В комнате было темно, и только неясным светом горела лампа на прикроватной тумбочке. Я повернула голову в сторону голоса.
– Танька…
– Тихо. Молчи. Хотя… у меня столько вопросов. Говори!
– Где я?
– В больнице. Не волнуйся, скоро выпишут, с доктором я уже договорилась. Серьезных травм нет, сотрясение без ушибов головного мозга. Временные провалы в памяти, несвязная речь – это все, что тебе грозит. Хотя, знаешь, – она улыбнулась, – для женщины это очень и очень полезное приобретение. Помнишь, Эстер всякий раз перед Луисом Альберто память теряла, когда ей надо было? Вот стерва. Настоящая женщина! Ты знаешь, я бы могла ее сыграть.
– Танька…
Я улыбнулась. Она испуганно воскликнула:
– Не надо, не напрягайся. Знаешь, бог с ней, с памятью. Моя бабка после дедовой контузии с ним еще пятьдесят лет прожила. Потеря памяти в этом случае ей всегда на руку играла. А вот что с лицом будем делать?
– Что с лицом?
– Ты как Шарапов после встречи с Фоксом.
Она придвинулась ближе, взяла меня за руку и погладила по голове. Улыбка получилась ласковая, как у мамы.
– Не волнуйся, до свадьбы заживет. Кстати, где Славка?
Я пожала плечами, на глаза навернулись слезы.
– Тихо-тихо, – Таня вскочила, – сейчас все узнаем.
Она вынула из сумки мобильный.
– У меня есть номер твоего доктора и номер следователя.
Она набрала цифры и вышла в коридор. Я посмотрела в темное незашторенное больничное окно и почувствовала себя такой же одинокой и обнаженной. Почему-то память нарисовала давний случай неудачного свидания, в результате которого у меня есть теперь такая подруга. Тот мужчина не вспомнился. Видимо, моя память, как последствия контузии Таниного дедушки, научилась удалять ненужные файлы навсегда.
Меня выписали через неделю. Все это время я не виделась со Славиком. Таня регулярно звонила в реанимационное отделение и справлялась о его состоянии. Я была незнакома с его родителями, поэтому на Танькин вопрос – кому сообщить о несчастном случае? – продиктовала телефон Славкиного руководства. Вечер выписки провела в больнице, куда перевели моего любимого из реанимации. К нему в палату не пустили. Люди в белых халатах предупредили, что пациент в тяжелом состоянии и к нему не пускают даже самых близких. А я кто ему? По паспорту – никто. Просидела всю ночь в коридоре, вспоминая все известные молитвы. В тяжелые часы жизнь во мне поддерживала вера, вера в лучшее. И надежда, что, если после этой ужасной катастрофы Славка остался жив, значит, он обязательно выкарабкается. О-бя-за-тель-но!
Я буду любить его всегда. Даже на инвалидной коляске или хромого с палочкой. Загипсованного и забинтованного во весь рост. Я буду любить его. Буду вечно просить у него прощение. Оставьте мне только свободными от бинтов уши, и я наговорю ему столько теплых слов, что он проснется. Любовь способна творить чудеса. И я сотворю это чудо.
Мои подруги примчались в больницу утром. Что-то говорили и обещали, что все будет хорошо. Главное – мы живы. И никого не сбили. Сегодня грозился прийти следователь, но доктора еще не разрешали серьезных разговоров. Потрясения Славке противопоказаны.
Я хотела в тот момент лежать под капельницами вместо Славки. И чтобы мне было так больно, как ему. Это я должна корчиться и мучиться, а не он. Я во всем виновата. Я! Я была за рулем…
Когда мне разрешили войти в палату и увидеть дорогого человека, я зарыдала. Так и стояла у изголовья, рыдала, прижимая к глазам платок. Медсестры хотели выставить меня обратно, но попытки провалились. Севшим голосом четко и спокойно заявила:
– Оставьте меня наедине с мужем.
Наверное, в тот момент я отчетливо поняла, какой могла бы быть моя жизнь, если бы я приняла его предложение раньше. У нас были бы дети, и не нужно было бы пытаться привлечь внимание собственного супруга. Ах, если бы…
В который раз я кляла себя за необдуманный поступок, изматывала совесть, рвала на куски сердце. Знаю, что Бог дает нам испытания, которые мы в силах вынести. И посылает ситуации, уроки, чтоб мы задумались и пересмотрели свою жизнь. Каждый несет свой крест. Мне выпал этот.
Я присела на краешек кровати загипсованного спящего человека и тихо заплакала. Я так его любила! И чуть не потеряла…
Я обещала ему счастливую жизнь до самых последних дней. Когда он поправится и вернется домой, мы будем вместе засыпать и просыпаться. Я обещала варить борщи и печь пироги. Стирать носки и гладить рубашки. Никогда не задерживаться на работе и проводить вечера совместно. Обещала родить ему сына и дочку. Обещала приложить все силы, чтоб понравиться его родителям и называть их мама и папа. Обещала покупать ему свежие газеты и никогда не переключать спортивные каналы. Обещала, обещала…
И впоследствии так и не выполнила ни одного обещания.
Я вернулась на работу спустя две недели после катастрофы. Синяки прятались под одеждой, царапины заживали. Мне говорили: «Родилась в рубашке». Но с некоторых пор я стала предпочитать исключительно женскую одежду. Платье, пальто, каблуки. Никаких кроссовок и джинсов. Может, отключилась нужная часть мозга в результате ушиба?
Славка медленно, но верно шел на поправку. У него были сломаны две ноги, правая ключица, два ребра и нос. Сотрясение незначительное, но голову бинтовали регулярно из-за глубоких царапин. Каждое утро я ехала в больницу, везла любимому завтрак, а потом мчалась на работу. Славкин профсоюз оплатил лечение, но благодарности докторам я раздавала самостоятельно. Моих личных накоплений хватило лишь на месячную оплату коммунальных платежей, на продукты, проезд и взятки. Количество клиентов внезапно удвоилось, так что работы хватало. Некоторым отменила встречи. Освободившееся время проводила в палате Славки. Он уже самостоятельно ел левой рукой, пытаясь доказать, что здоров. И шутил, что с таким распухшим синим носом похож на клоуна Олега Попова. Я старалась готовить ему любимые блюда. Впервые в жизни лепила пельмени, варила кисели, запекала яблоки. Славик ценил мои старания, и это было главным.
Следователь отцепился, дело закрыли, никто заявление не писал. Пухлый конверт решил проблему с эвакуацией автомобиля и прочими расходами доблестной милиции.
Однажды, принимая клиента, я так глубоко ушла в себя, что перестала его слушать. Размышляла, где лучше купить фарш и как все успеть: пожарить котлеты, сварить картошку, потолочь ее, нарезать крабовый салат и все это оттарабанить в больницу до окончания приема посетителей. Вдруг гость громко спросил:
– Каролина, вы меня слышите?
– А? Да, конечно.
– А мне кажется – нет.
Такое со мной случилось впервые. Я заморгала и пыталась зацепиться за обрывок последней фразы. Доказать, что слушала. Но никак не получалось.
Мужчина поднялся, одарил презрительным взглядом и покинул кабинет. Было неудобно, неприятно и даже стыдно. Я знала, что этот клиент больше никогда не придет. Возможно, распустит антирекламу.
«Ну и пусть! – сказала совесть. – У тебя сейчас есть дела важнее».
Уточнив у Катьки расписание, забрала сумку и вдруг увидела, что этот мимолетный клиент забыл на столе свою папку. Папку с документами. Зачем он взял с собой личные бумаги? В них важная информация, которая могла пригодиться для нашей беседы? В любом случае их следовало вернуть.
– Катюш, последний клиент оставил какие-либо данные о себе?
– Михаил. Разводится с женой. Собственно, за этим приходил. Тема указана в карточке посещений, – зачитала секретарша.
– И все?
– И все.
– Ни фамилии, ни адреса?
– Нет. Вы же знаете, новые клиенты крайне осторожные. Ничего лишнего.
– Что делать?
– А что случилось? – поднялась с места Катька.
– Он папку забыл!
– Как забыл?
«И в самом деле, как человек может забыть важные документы?»
– Вы возьмите с собой. Может, он на улице ждет? У него есть номер вашего мобильного.
– Взять с собой?
– Забирайте, – повторила свою мысль Катька.