Американской системе, которой мы все чаще следуем, надо сказать спасибо. За то, что, кроме их беспробудного «ам файн», они привили нам модную привычку обращаться к психологам.
– Кто такой Зюзик?
– Это самый популярный вопрос, – я широко улыбнулась.
– И все-таки кто он такой? Что это вообще значит?
– А вы сами как думаете?
«Сколько я всяких версий слышала, не сосчитать».
– Это инопланетянин?
– Возможно.
– Мультяшный герой?
Я улыбалась и не собиралась ей подсказывать.
– Кто это, в конце концов?
Я молчала.
– Послушайте, я пришла сюда не для того, чтобы разгадывать ваши карикатуры.
– Тем не менее вы заинтересовались рисунком. Я не принуждала его расшифровывать. Это ваша личная инициатива.
Она минуту пристально на меня смотрела, потом вернулась к Зюзику.
– Я поняла, это тест. – Она ухмыльнулась. – Если меня это зацепило, значит, в этом Зюзике есть мое отражение? Я хожу с выпученными глазами? Или я слишком густо крашу ресницы?
– Валентина, на рисунке – я.
Она выпучила глаза. Точь-в-точь как изображен средний глаз рисованного Зюзика. Поймала сходство сама, не все потеряно.
– Как это?
– Вот так. Каждый человек видит то, что он хочет видеть. Картинка может быть одна и та же, но видим мы ее по-своему. Вы замечали, что на одну и ту же ситуацию, один и тот же факт люди реагируют по-разному?
– Ннннн-да.
– На примере Зюзика я вам продемонстрировала, что на одну и ту же картинку может быть миллион мнений. Я хочу, чтоб вы это помнили.
Я сделала паузу. Чтоб она запомнила сказанное.
– А теперь расскажите, что вас ко мне привело.
– Хм, нестандартный подход, – она улыбнулась, – о’кей, обо мне.
Она заерзала на стуле и еще раз взглянула на картинку.
– Муж стал относиться ко мне безразлично.
Я молчала, всем видом проявляя крайнее любопытство. Надо дать возможность человеку высказаться. Валю понесло. Из множества семейных ситуаций вырисовалось одно крепкое ядро – ни она, ни он не знают различий между женской и мужской психологией. И за пять лет брака не удосужились об этом прочитать и узнать. Люди разленились заниматься самообразованием, это стало основным бичом современных семей. И главной проблемой. Казалось бы, в век Всемирной паутины и доступной информации можно стать гением, изучая тонкости любых процессов, в том числе умственно-психологических. Но люди живут «по старинке», копируя модель поведения родителей в большинстве своем. Проблема Валентины крылась в том, что, когда ей хотелось поплакаться у мужа на плече о несправедливости внешнего мира, рассказать о колкостях работы в женском коллективе, пожаловаться на неравномерное распределение премии, или банальном сломанном ногте, или внезапной дырке на колготках, он не мог ее выслушать. Точнее, он не мог выслушать женщину так, как ей того бы хотелось. Она звонила мужу с целью высказаться, а надо было звонить подружке, которая поймет и пожалеет. Валентине нужно было сочувствие, соучастие, обмен энергией. Мужской мозг построен по другому принципу. Когда он слышит команду «у меня все плохо», реагирует соответствующе, по-мужски. Его женщина в опасности – фас! Срабатывает инстинкт. Мужчина находит варианты решения проблемы, предлагает способы борьбы, ругается за неумение отстоять позицию. Он предлагает действие. Тогда как женщина просит обыкновенного сочувствия. И все! Без поножовщины и моментальных реагирований. Она рассказывает все свои переживательные рабочие или житейские моменты лишь потому, что считает своего мужчину близким человеком, роднее которого нет на всем свете. Именно ему она доверяет, открывается и выплескивает наболевшее. Она хочет сочувствия и равномерных поглаживаний по голове. И это всё. Она не ждет решений и боевых действий! Утрите ей нос и пообещайте, что все обязательно наладится. Поцелуйте и скажите, что она самая умная и красивая, и женщина сама выйдет из тупика.
Из-за разности взглядов у Валентины и ее мужа стали возникать конфликты. Он считал жену инфантильной и ноющей особой, она его – бесчувственным чурбаном.
Позанимавшись с женщиной минут сорок, мы пришли к кое-каким первоначальным результатам. Если человек жил с определенными установками много лет, их невозможно искоренить за одно посещение. Это надо понимать и учитывать.
Следующую встречу назначили на завтра. Мой телефон жалобно пиликал, призывая взглянуть на конвертики пришедших писем. Михаил уточнял, где мы встретимся, предлагал забрать с работы. Первоначальный вариант романтических свечей с шампанским уже не казался идеальной задумкой. Хотелось чего-то будничного, сродни пива с таранькой. Решила – пусть заезжает. Затаримся провиантом, съездим в кино, а потом переберемся на заднее сиденье его машины и устроим джаги-джаги. Так и написала.
Так и получилось.
Татьяна всегда появлялась вовремя.
День был солнечный, выходной, весенний, но какой-то грустный. Из той серии, когда детские воспоминания берут за горло и щиплют в носу. Внешне все свидетельствовало о вполне успешной жизни молодой незамужней девушки – любимая работа, постоянный доход, верные подруги. Не было только любимого рядом и собственной жилплощади. Микроскопическая съемная квартира на окраине большого города давила на мозги и ограничивала воображение. Я не любила эту обстановку, этот вид из окна на глухой торец соседнего дома. Я не знала соседей и тех, кто живет в этом дворе. Мне не интересно было наблюдать за их жизнью из своего окна, как не интересно было смотреть телевизор. Я грустила.
Больше всего в детстве я любила мечтать. Садилась у большого окна родительской «трешки», смотрела на спешащих по улице прохожих и пыталась угадать судьбы тех, кто попадал в поле моего зрения. Например, куда торопится тот мальчишка с синим ранцем за спиной, почему улыбается девочка в белом вязаном берете, о чем думает дедушка с авоськой, опирающийся при каждом шаге на палочку, выстроганную из дерева? Почему красных машин больше, чем зеленых? Почему с третьего этажа дома напротив каждый день выглядывает собака породы восточная овчарка? Она дома одна, и ей так же одиноко, как и мне? Поэтому у нее грустные глаза и тоскливый неморгающий взгляд. Она ждет хозяина? Я тоже жду. Жду, когда мама закончит варить бесконечные борщи, не будет заставлять доедать все из тарелки и поиграет со мной в прятки. Я как раз приметила два тайных места в шкафу – одно за ее платьями, второе – среди пуховых подушек «для гостей».
Решаю продолжить чтение книжки «Незнайка в Солнечном городе» вместо разложенных на столе уроков, прячу книжку и читаю с коленей. Увлекаюсь сюжетом и не замечаю, как входит в комнату мама. Она ругается, размахивая влажным кухонным полотенцем. И наказывает. Теперь я не могу смотреть телевизор перед сном, а это значит, любимые вечерние мультики под запретом. А я так люблю «Лето кота Леопольда» и «Малыш и Карлсон», «Ну, погоди!» и «Простоквашино». Я помню наизусть каждую серию, помню все надписи на стене домика Леопольда, разрисованного Белым и Серым, их мелкие и большие пакости и замечательные решения добрейшего в мире кота.
Мама стоит надо мной, кричит и требует ответа. Ее руки пахнут луком, а полотенце – котлетами. А мне бы хотелось, чтоб мама пахла, как «просто Мария» в любимом сериале, – духами и заграничной виллой. Мне обидно, я начинаю плакать. Я люблю русский и литературу, но ненавижу математику. Я не понимаю, зачем учить уравнения с иксами, ведь на улице хорошая погода и ребенок будет счастливее, если проведет эти часы с друзьями на свежем воздухе. И почему взрослые этого не понимают?
Обещаю себе, как только начнется лето с каникулами, уехать к бабушке в село. Она хоть и заставляет мыть посуду в миске с холодной водой, зато не напрягает вставать с петухами. Появляется куча неконтролируемого времени, которое занимаешь любимыми делами. Можно есть шелковицу прямо с дерева, немытые абрикосы и вишню. Устраивать халабуды в старых зарослях крыжовника и дикого винограда, создавать свой мир, где нет взрослых с их запретами и вечными ограничениями. Можно ходить на речку и купаться сколько влезет, есть макуху, вдыхая пьянящий аромат маслянистых семечек, и не задумываться, что это совсем не полезно и может «перебить аппетит». Ходить на пекарню за хлебом и, дождавшись своей очереди, набрать полную сумку хлеба. Он такой вкусный, нет сил вытерпеть и донести до дома все буханки в целости. Можно по дороге к дому есть хлеб (бабушка разрешает), ломая свежеиспеченные «кирпичики», лепить из мякушки колобки, а из горячей хрустящей корки – лодочки.
Сейчас я знаю, почему каждый человек считает свое детство самым счастливым временем жизни, несмотря на какой советско-брежневский период оно выпало. И не важно, сколько имелось игрушек и сладостей. Не важно, что девочки ходили все в одинаковых платьях и куртках мальчикового цвета. Нам всего хватало при тотальном дефиците, и мы были счастливы. Главное – рядом были друзья и мы занимались тем, что нравилось. И даже призывы к совести и регулярной помощи по хозяйству, регламентируемой наклеенным на двери в кухню графиком дежурств, не могли омрачить чувства безудержной радости, приходящей с каждым новым днем. Это чувство заполняло сознание, окрыляло и помогало порхать над повседневностью.
Мы любили лето, потому что оно пахло скошенным сеном, виноградом и полевыми цветами. У него не было горизонта. Синева неба путалась в волосах, дышала свободой. Мы ловили бабочек руками и тут же отпускали, радуясь пестроте расцветки и скорости взмахивания крыльями. Мы тоже мечтали летать и прыгали с крыши летней кухни, заматываясь в покрывало. Били колени, но не бросали попыток научиться летать. Мастерили лодки из ржавых тазиков, заклеивая дырявое дно пластилином, и удивлялись, почему тонем, не отплыв от берега. Катались на велосипедах наперегонки по бездорожью, и этого было достаточно, чтоб ощущать себя свободными и счастливыми.
Мы любили зиму, потому что много праздников и много снега. Ни промокшие рукавицы, ни холодные носы не могли заманить нас домой. Мы делились одной картонной коробкой из-под телевизора (это были наши санки) и весело м