– Колеса шасси дисковые, и их гидравлика лучше, чем у американцев, да и у немцев тоже. Мы ихний «Юнкерс» испытывали… у нас гидравлика лучше…
Сумрачный дядька отвлекся от селедки и сурово сказал:
– Не болтай!
– Так он же в серии, – возразил ему обожженный, – уже на вооружение поступил.
– Все равно не болтай!
– Ладно… – обиделся летчик. – Нельзя – не буду. Но он все равно на вооружение поступил.
– Толя, спой, голуба! – попросил, пресекая нарождающийся конфликт, Костецкий, – а то сейчас как пойдут разговоры про шасси да винтомоторную группу… девчата же не на аэродроме, в конце концов, а в гостях!
– У летчиков в гостях! – задорно напомнила Таисия.
– Врачи, Тасечка, когда они вне лечебницы, никогда промеж себя о болезнях не говорят. Для этого есть работа! Так и летчики, когда собираются вместе, говорят о чем угодно, только не о самолетах, – развил свою мысль Костецкий.
– О чем же говорят летчики, если не о самолетах? – не отставала Таисия.
– О девушках, – совершенно серьезно отвечал Костецкий, – о кино, о прочитанных книжках, о театрах! Вот о чем говорят советские летчики, когда они на отдыхе. Толя, пой!
– Чего петь? – поинтересовался Ковров, принимая гитару.
– «Кармелу»! – на разные голоса просили летчики.
– Демьяныч, можно? – слегка кивнув в сторону девушек, спросил Ковров.
– Нельзя, конечно, – вздохнул дядька, – но уж больно песня хорошая… пой! – махнул он рукой. – Пой под мою ответственность!
Ковров, как человек, чувствующий аудиторию, запел не сразу… некоторое время он крутил колки, настраивая струны, взял два-три невнятных аккорда и только после этого, выдержав значительную паузу, запел…
У него оказался красивый, от природы поставленный голос. Он пел странную, никогда прежде не слышанную девушками песню. Но что-то было связано с этой песней для собравшихся за столом летчиков. Вроде ничего не изменилось в их лицах – никто не пригорюнился, а уж тем более не заплакал, никто не сидел, оперев голову на тяжелый кулак… Однако в их глазах появилось то жесткое, даже жестокое выражение, которое всегда является предвестником мести за погибших товарищей, за нанесенную однажды обиду, за те смерти и обиды, которые еще не случились, но уже очень скоро произойдут.
Через несколько лет, вспоминая эту первую встречу с Ковровым, Галина поняла, что именно тогда она в первый раз почувствовала надвигающуюся катастрофу – войну. А пока она старалась не смотреть на Анатолия, который пел только для нее и не сводил с нее глаз, и она чувствовала это…
– Какая красивая песня! – плача и сморкаясь в платочек, призналась Таисия, – как вы красиво и душевно поете, Анатолий! У вас безусловный вокальный талант! У нас в театре никто из актеров так не поет, правда, Галина?
Галина молча кивнула, боясь посмотреть на Коврова.
– А на каком языке вы пели песню? – всхлипывая, спросила Таисия.
Все замолчали и посмотрели на нее. Таисия, утираясь платочком, со страхом осмотрела сидящих за столом и дрожащим голосом, жалко улыбаясь, спросила:
– Я что-нибудь не то сказала?
Ковров посмотрел на смурного дядьку. Демьяныч только махнул рукой.
– На испанском, – коротко ответил Ковров.
– Ох! – тоненьким голоском ахнула Таисия. – Это значит… вы… там… были! – она показала пальчиком куда-то вверх и сторону.
Ковров молча кивнул.
– И товарища Долорес Ибаррури[17] видели?
Ковров кивнул.
Демьяныч обхватил голову руками.
– И, может быть, говорили с нею?
Ковров тяжело вздохнул.
– Вот здорово! – вдруг закричала Таисия. – Как здорово, товарищи!
И все с облегчением вздохнули и тут же разом заговорили, стали разливать вино, включили радиолу невероятных размеров в футляре красного дерева с надписью «Вестингауз», разом закурили.
Сразу же несколько человек приглашали Таисию танцевать. Обожженный доказывал своему соседу преимущество монопланов перед бипланами, румяный летчик прилаживал сломанный каблук к Тасиной туфле.
– Разрешите? – встал перед Галиной Ковров.
Галя покачала головой и показала свои ноги в одной туфле.
Из-за застольного галдежа время от времени прорывались фамилии: Муссолини, Лемешев, Козловский, географические названия, связанные с начавшейся в Европе войной, технические термины и просто громкий беззаботный смех физически и нравственно здоровых людей.
Белобрысый и уже сильно пьяненький летчик, глядя на Галину, танцующую босиком с Ковровым, с завистью сказал соседу по столу:
– Ну и что? Вот я воевал под Халхин-Голом… если б я сейчас по-монгольски запел, разве она со мною пошла бы танцевать?
– Нет, – с уверенностью ответил сосед.
– Вот и я говорю, – печально подытожил белобрысый.
А они между тем не танцевали. Просто стояли, покачиваясь в такт музыке, глядя друг на друга, не слыша никого вокруг себя.
– Как-то я оказался не готов к такой встрече, – удивился сам себе Ковров.
– Я тоже, – серьезно ответила Галина.
– Да, но я-то спал! – возразил Ковров. – Просыпаюсь… и вижу…
– Что? – встревожилась Галина. – Что вы увидели?
– Я увидел свою мечту, – серьезно ответил Ковров.
Галина остановилась, убрала руки с плеч партнера.
– Что? – встревожился Ковров. – Я обидел вас?
– Нет, – улыбнулась Галина. – Просто… вам лучше помечтать о ком-нибудь другом.
– Я не понял, – окончательно расстроился летчик. – Я ведь это серьезно сказал! Я так чувствую!
– Готово! – радостно оповестил румяный летчик, поднося к Галине починенную туфлю.
Галина надела туфли и, стараясь не привлекать внимания, проскользнула в прихожую.
– Я провожу вас? – попросил Ковров.
– Нет, – взмолилась Галина, – не надо меня провожать! Ничего не надо!
И захлопнула за собою дверь.
Ковров остался один. Он был похож на обиженного ребенка, которого не пустили на детский праздник. Он вошел в комнату, остановился в дверях, внимательно глядя на счастливую, танцующую с Костецким Таисию.
Таськины туфли были малы и страшно жали… Галина, осторожно ступая, шла по безлюдной улице. На перекрестке остановилась, сняла обувь и дальше пошла босиком, старательно обходя лужи.
С фронтона кинотеатра «АРС» рабочие с длинных качающихся лестниц снимали афишу «Девушки с характером». Огромное полотно с улыбающейся Галиной с хрустом рухнуло на мокрый асфальт. Галина остановилась около поверженного плаката, рабочие спустились с лестниц, с любопытством поглядывая на босоногую девушку, начали сворачивать плакат в рулон.
– Почему вы сняли плакат? – дрожащим голосом спросила Галина.
– Другое кино будет, – ответил один из рабочих. – Простудишься… – кивнул он на ее босые ноги.
– Ничего, – ответила Галина и пошла дальше.
Клавдия ждала ее…
– Где твои туфли? – спросила она, когда Галя вошла в прихожую.
– Таське отдала, – Галя села на стул и накрыла ноги вязаным платком, снятым с вешалки, – она в них танцует. Уезжаешь? – спросила она мать.
– Да. Сейчас автобус придет. – Мать закурила. – Что в театре?
– Собрание на завтра перенесли, – неохотно ответила Галя.
– Плохо? – спросила мать.
– Да, – ответила Галина.
– А Арсеньев? – зная ответ, спросила мать.
– Его не было. Он не пришел, – пожала плечами Галя.
– Понятно, – Клавдия встала. – Если что… сразу бери билет и приезжай ко мне… там будешь решать, как дальше жить.
– Останься, мам! – заплакала Галя. – Мне так плохо! Я так боюсь! Останься!
– Ну как? – застонала Клавдия. – Как я останусь, маленькая моя, меня и так почти со всех ролей сняли после ареста Антона Григорьевича. Это же гастроли! Как мне не поехать?
Они плакали тихо, чтобы не разбудить спящих тетушек.
Погудел с улицы автобус… Клавдия торопливо ушла, и Галина осталась одна.
Комсомольский актив театра, уже одетый и загримированный для вечернего спектакля, томился в зрительном зале в ожидании начала продолжения комсомольского собрания.
На сцене, посереди декорации «дом Гордея Карповича Торцова», торчал стол, покрытый красным сукном. За столом сидели члены комитета комсомола театра и секретарь партийного комитета, тоже, кстати, загримированный и в рваном армяке[18] – он играл представителя эксплуатируемого крестьянства. Галина примостилась тут же, в кресле купца первой гильдии – хозяина дома.
Секретарь горкома ВЛКСМ запаздывал. Наконец появился и он. Секретарь сосредоточенно шел по проходу между рядами кресел, слегка помахивая увесистым портфелем. Дойдя до сцены, он поднял глаза и увидел бородатого секретаря партийного комитета. Повернулся к залу, в котором сидели комсомольцы в паневах[19], кокошниках, армяках и длиннополых сюртуках.
– Это что за… – он запнулся, подыскивая в своем нехитром комсомольском словарном запасе подходящее определение, – маскарад?
– У нас в семь часов спектакль сегодня, – начал оправдываться секретарь комитета комсомола театра. – Неизвестно, сколько времени займет собрание, поэтому актеры решили загримироваться и подготовиться к спектаклю.
– Начинайте, – после недолгого раздумья разрешил секретарь и занял свое место за кумачовым столом. Секретарь о чем-то долго шептался с комсомольским вожаком театра.
– Ты с ней говорила? – прошептал Паша Таисии. – Каяться будет?
– Молчит. Даже не поздоровалась, – прошептала в ответ Таисия.
– Значит, не будет, – закачал головой Паша.
– Продолжаем общее собрание комсомольцев Театра имени Ленинского комсомола, – провозгласил секретарь комитета комсомола театра, – на повестке дня один вопрос – персональное дело комсомолки Лактионовой. Присутствуют тридцать семь членов комсомольской организации театра. Отсутствует один. По уважительной причине – у подшефных колхозников перенимает искусство игры на гармони-трехрядке для спектакля «Домна номер пять-бис», который готовится к постановке в нашем театре…