Секретарь что-то пометил в своих бумагах, одобрительно кивая.
– Секретарь собрания – товарищ Сазонтьева, – продолжил комсомольский вожак. – Мы остановились на голосовании об исключении Лактионовой из рядов комсомола, кто за исключение Лактионовой…
– Подождите! – прервал его секретарь горкома. – Лактионова так и не рассказала нам о преступной связи с врагом народа Косыревым. Говори, Лактионова! – приказал он.
– Все, – прошептала Таисия, – они ее сожрут и не подавятся! Выгонят Гальку из комсомола с волчьим билетом, ни одна Самара не примет! Не надо ей было сегодня приходить!
– Ну не пришла бы… – печально прошептал Паша, – все равно бы выгнали.
– Зато не так противно было бы! – прошипела верная Галина подруга.
Галя молчала.
– Будешь говорить, Лактионова? – повторил секретарь горкома.
– Буду, – согласилась Галина, – у Алексея Михайловича Косырева связь была не со мной, а со всем театром. Ему очень нравился наш театр, он часто бывал у нас. Между прочим, если кто не знает, имя Ленинского комсомола было присвоено театру по его предложению…
За фоном[20], стараясь ступать неслышно, появился Арсеньев. Остановился, слушая происходящее на сцене…
– Он часто посещал комсомольские собрания в театре, подолгу беседовал с актерами… и с вами он подолгу беседовал, – обратилась она к секретарю парткома театра.
Загримированный секретарь испуганно дернулся в сторону секретаря горкома.
– Я помню, после одной из таких бесед вы вышли из своего кабинета и сказали нам, актерам: «Каких великолепных коммунистов, как Алексей Косырев, воспитала партия за столь короткий срок!», и мы все с вами согласились… – Галина улыбнулась.
– Он маскировался! – выкрикнул побелевший партийный секретарь.
– А ты не улыбайся, Лактионова! – начал хрипеть ноздрями секретарь горкома.
– Я не улыбаюсь, – покорно ответила Галина.
– Вот и не улыбайся! – повторил секретарь горкома. – Ничего смешного пока не происходит. Секретарь ваш, товарищ Седельников, конечно, виноват в том, что потерял бдительность, и степень его вины определит городской комитет! В этом, товарищи, можете не сомневаться! Но товарищ Седельников потерял бдительность здесь, в театре, на рабочем месте! А ты, Лактионова, как мы доподлинно знаем, общалась с врагом народа Косыревым дома… и не раз, и не два!
Сазонтьева, которая до этих слов секретаря неотрывно, с наслаждением смотрела на Галину, вдруг смешалась, потупила глаза и начала перекладывать бумаги перед собою.
– Что же это получается? – продолжал секретарь. – Мать твоя общается с врагом народа на дому, ты общаешься с разоблаченным на том же дому… это уже не дом получается, а какое-то… троцкистское гнездо! Что ты на это ответишь, Лактионова?
– Я все сказала, – устало ответила Галина, – делайте что хотите.
– Э-э, нет! – обрадовался секретарь горкома. – Так дело не пойдет! Ты своим молчанием, Лактионова, своей неискренностью вынуждаешь нас для выяснения истинного положения дел обратиться в органы! – чеканя каждое слово, говорил секретарь, – а у органов и без тебя, Лактионова, забот хватает!
Галя ничего не успела ответить. Двери распахнулись, и в зрительный зал вошли улыбающиеся военлеты первого класса, товарищи Ковров и Костецкий. У каждого на груди висели звезды Героев, а в руках огромные букеты цветов. Они прошли почти к самой сцене и уселись, подобно зрителям, ожидающим начала спектакля.
Секретарь горкома, а за ним и весь президиум, сообразив, кто вошел в зрительный зал, встали. Галя испуганно и непонимающе смотрела на Коврова, не сводившего с нее глаз. Костецкий крутил головой по сторонам, пока не заметил смутившуюся Таисию, а заметив, тут же начал слать воздушные поцелуи.
Надо было что-то делать.
– Э-э… – начал секретарь комитета комсомола театра, – я, конечно, извиняюсь, товарищи… но… как бы сказать… спектакль начнется только через два часа.
– Мы подождем, – миролюбиво сказал Костецкий.
– Да, – согласился секретарь, но тут же поправился: – но у нас понимаете… комсомольское собрание общее…
– Так мы тоже комсомольцы! – обрадовался удачному стечению обстоятельств Костецкий. – А Толик у нас даже секретарь комсомольской ячейки эскадрильи! Правда, Толик?
– Правда, – ответил Ковров, по-прежнему глядя на Галину и улыбаясь ей.
Секретарь комитета комсомола театра повернулся к секретарю горкома. Секретарь горкома вспомнил, что единственный раз в жизни он видел этих людей вживую, а не на страницах газет, во время похорон Чкалова, где он стоял в толпе специально отобранных скорбящих комсомольцев. Кроме того, по взглядам Коврова он понял, к кому они пришли, а еще он сообразил, что если уж эти люди похоронили Чкалова и несли вместе со Сталиным его гроб, то для его, секретаря горкома, похорон понадобится только один телефонный звонок одного из этих красивых и счастливых людей.
– Да мы, собственно, уже и заканчиваем… – по-доброму улыбнулся секретарь, – внимательнее надо быть, Лактионова, и к товарищам, и к товарищеской критике! И вообще… внимательнее надо быть!
Секретарь горкома замолчал, раздумывая, и предложил:
– Предлагаю поставить товарищу Лактионовой на вид. Кто за?
За были все.
Галя сошла со сцены в сомнамбулическом состоянии, оглядываясь на секретаря горкома, в задумчивости собиравшего бумаги в портфель. Внизу ее встретил Ковров. Отдал букеты, взял за руку и повел за собою… прочь из этого зала. А за ними Костецкий, как верный оруженосец – с букетами наперевес.
– Как красиво! Как волнительно! – воскликнула чувствительная Таисия. – Просто роман!
У входа в театр стояла огромная, сверкающая хромом и полированными боками, открытая машина невероятного красного цвета. Ковров открыл дверцу пассажирского сиденья, приглашая Галину.
– Это что же, ваша? – испугалась Галина.
– Наша, – подтвердил Ковров, – подарок испанского правительства.
– За бои? – сообразила Галина.
– За исполнение испанских песен, – пояснил Костецкий, приложив палец к губам.
– Да ладно! – хлопнул его по плечу Ковров. – Чего ты? Демьяныча-то нету. Садись, – приказал он Галине.
– У меня спектакль через час, – напомнила Галя.
– Управимся, – посмотрев на часы, уверенно ответил Анатолий.
– А куда мы поедем? – не в силах противиться его воле, спросила Галина.
– В загс, – коротко ответил Ковров, усаживаясь за руль.
– Я же в гриме! – ужаснулась Галина и тут же вскрикнула: – Стойте! В какой загс?
Но автомобиль уже мчался по улице.
– В какой загс? – кричала Галина.
– На Гнездниковском. Он самый близкий, – резко свернув в переулок, пояснил Ковров.
Женщина-делопроизводитель подняла голову от бумаг, увидела Галину в театральном костюме и гриме и в недоумении спросила:
– Это что значит?
Потом перевела взор и увидела Коврова.
– Вы к нам? – все, что смогла сказать она, вставая со стула и стаскивая нарукавники.
– К вам, – подтвердил Ковров.
– А зачем? – испугалась работница загса.
– Жениться, – терпеливо пояснил Ковров.
– Вы? – поразилась женщина.
– Я, – рассмеялся Ковров.
– Товарищ, у нас времени мало, – вмешался Костецкий. – Нам еще невесту в театр везти.
– В какой? – все больше теряла ощущение реальности делопроизводитель.
– Товарищ, какая разница! – вскипел Костецкий. – Начинай процедуру, товарищ!
Женщина собрала остатки воли и сказала:
– Нужны свидетели.
– Я свидетель, – успокоил ее Костецкий.
– А со стороны невесты? – чуть не плача, указала на Галину делопроизводитель.
– Сейчас будет, – пообещал Костецкий и выбежал из комнаты.
– Я не понимаю, зачем все это? – наконец заговорила Галя.
– А по-моему, все понятно, – уверенно и даже грубовато ответил Ковров, – я люблю тебя и хочу, чтобы ты стала моей женой.
– Но мы только вчера познакомились! – напомнила ему Галина. – Вы ничего обо мне не знаете! Ничегошеньки!
– Я все про тебя знаю! Все! Все, что мне надо знать! – негромко и очень нежно сказал летчик.
– Что вы знаете про меня? – чуть не застонала Галя.
– Что я тебя очень люблю!
– Но нельзя же за один день… дня не прошло! За несколько часов принимать такие серьезные решения! – пыталась сопротивляться Галина.
– Можно, – посуровел Ковров, – если любишь – то можно! Необходимо! И потом я истребитель! Все решения обязан принимать мгновенно… иначе погибну…
– Ну, как свидетель? – закричал, вваливаясь в комнату, Костецкий.
Он притащил с собою женщину-мороженщицу в белом переднике, с белыми нарукавниками и тележкой на велосипедных колесах, которую она не бросила на улице, а приволокла с собою.
– Первый класс! – поднял большой палец Ковров.
– Начинайте, товарищ! – распорядился Костецкий. – А то мороженое тает!
По Москве мчался чудо-автомобиль, обгоняя глупые, набитые горожанами автобусы, важные правительственные автомашины, смешные тупорылые грузовики «АМО», которые, подобно муравьям, везли груз, в три раза превышающий их по размерам, многочисленных в то время извозчиков и, конечно, замечательные деревянные трамвайчики с мальчишками на «колбасе»[21].
За рулем теперь сидел Костецкий, а Галина с Анатолием сзади, как и полагается молодым. Летчики поглощали сладкие трофеи, зажатые между двумя вафельными кружками, Галина смотрела на своего теперь мужа, пытаясь понять, что же с ней произошло за эти два дня, и не могла насмотреться.
– Братцы! – вдруг закричал Костецкий. – Вы посмотрите какое чудо! – и он резко нажал на тормоза.
Галина, едва не вылетевшая из автомобиля, ошеломленно смотрела на мороженое, которое протягивал ей Костецкий. На одном вафельном кружке было выдавлено «Толя», а на другом «Галя».
– Вот так! – многозначительно сказал Костецкий. – Вот и не верь после этого приметам.