– Слушаю, – напрягся начальник поезда, отдавая стаканы с чаем проводнику и извлекая из кармана тужурки блокнот с надписью «Красная стрела».
– Доверяю тебе самое дорогое, что у меня есть – мою жену! – очень серьезно говорил Ковров. – Довези ее до колыбели трех революций быстро и без происшествий.
– Не сомневайтесь, – заверил начальник поезда.
– У вас нашатырный спирт есть? – вспомнил Ковров.
– Найдем! – опять заверил начальник поезда.
– Давай прощаться? – спросил Анатолий. – Я люблю тебя.
– Я люблю тебя, – тревожно сказала Галя.
Дежурный по вокзалу засвистел в серебряный свисток, замахал фонарем. Засвистели проводники, выставив для обозрения желтые флажки, загудел паровоз, выпустил огромное облако пара, и поезд поехал.
Ковров стоял на платформе, пока красные тормозные фонарики последнего вагона не затерялись среди десятков других железнодорожных светлячков. Навстречу ему от вокзала в сопровождении носильщика поспешал доктор – пожилой усатый толстяк в наспех надетом халате.
– Я доктор! – сообщил он, подбегая. – Извините, задержался! Что случилось?
– То, что случилось, в шестом вагоне уехало! – зло ответил Ковров и пошел дальше, не оборачиваясь.
«Крайслер Империал» пронесся через КПП Тушинского аэродрома. Часовые с винтовками, не останавливая машину, дружно отдали честь. «Крайслер» вырулил прямо к стоянке самолетов.
– Какой заправлен? – спросил Ковров у подбежавшего техника.
– Все готовы, товарищ Ковров! – отрапортовал техник.
– На этом полечу, – ткнул Ковров в «Спарку» И-129[22]. – Шлем дай!
Техник забрался по крылу к уже сидевшему в кабине Коврову, протянул ему шлем и планшет с картами.
– Спасибо, – поблагодарил Ковров. – Заводи!
– А полетное задание, товарищ Ковров? – напомнил техник.
– Вот тебе полетное задание, – Ковров сунул в руки технику какую-то бумагу.
Техник несколько раз прокрутил винт, услышал заветное «от винта!», проводил взглядом вознесшийся истребитель и развернул бумагу с полетным заданием.
На бумаге значилось «Свидетельство о регистрации брака».
Паровоз медленно подкатил к зданию Московского вокзала в городе Ленинграде и замер, тяжело дыша после длинного перегона. Галина, сопровождаемая интендантом третьего ранга, вышла в тамбур и остановилась как громом пораженная.
У вагона с букетом цветов стоял улыбающийся, свежевыбритый, с заклеенным кусочком газеты порезом на лице Герой Советского Союза Анатолий Ковров.
– У тебя вчера были таинственные, хитрые глаза, – сказала Галина, прислонившись к стенке тамбура.
– Не напирайте, товарищи! Не напирайте! Подождите! – остановил пытавшихся выйти пассажиров начальник поезда.
– Я буду работать над собой, – пообещал Ковров, – буду учиться актерству.
– Не актерству, актерскому мастерству, – поправила его Галина, – и у тебя не получится. Ты никогда не научишься врать! – убежденно сказала она. – Господи, как же я люблю тебя! – заплакала Галя.
– Что же ты все время плачешь? – изумился Ковров. – Люди подумают, что я тебя обижаю.
– Не подумают, товарищ Ковров! – подал голос начальник поезда.
Ковров посмотрел на его растянутую умилением харю и подумал, что, наверное, начальник прав.
Они завтракали в ресторане гостиницы «Европейская». Ресторан был воплощением дореволюционной роскоши, и Галина, которая никогда в жизни не была в Ленинграде, а уж тем более в такой гостинице, где останавливались только известные всей стране люди и богатые иностранцы, не могла насмотреться на позолоченную лепнину, расписной потолок, массивные, красного камня колонны и на вышколенных еще при капитализме официантов.
– Нравится? – подмигнул ей Ковров.
– Красиво, – согласилась Галина и добавила: – Роскошно.
– Так всю жизнь не будет, – предупредил Анатолий. – Я военный. Сегодня здесь… – он обвел рукою пространство вокруг себя, – а завтра в такую дыру послать могут…
– Я знаю, – улыбнулась Галина, – не волнуйся ни о чем! Театры есть везде. Советская власть каждый месяц открывает по театру. У нас вывесили объявление о наборе актеров во вновь созданный театр в Саранске. А я даже не знаю, где это.
– На Волге, – просветил жену Ковров. – Столица Мордовской автономной республики. Тысяч сто пятьдесят населения.
Подплыл официант с огромным подносом, уставленным тарелками с едой, мгновенно переместил тарелки с подноса на стол; в каком-то загадочном для молодоженов, но веками освященном для официантов порядке расставил их.
– А это что? – удивилась Галина, кивая на тарелку.
– Артишоки, – пояснил Ковров.
Официант влюбленно посмотрел на известного летчика:
– Они у нас в собственной оранжерее, на крыше произрастают. Первый раз с семнадцатого года востребовали! Я знал, что востребуют! – с угрозой неизвестно кому сказал он. – Знал! Приятного вам аппетита!
– А как их есть? – широко открыв глаза, спросила Галина.
– Вилкой держишь лист. А ножом срезаешь мякоть, – показал Анатолий. – Испанцы их ручками едят.
Дверь с грохотом отворилась, и в зал ввалилась шумная компания. Шедший во главе компании всенародно любимый актер Марк Бернес, на шее которого болталась связка баранок, выронил из рук газетный пакет с воблой и начал истово креститься:
– Свят! Свят! Свят! Привидится же такое с похмелья! Толя, это ты или мне лечиться пора?
– Это я, – Ковров встал из-за стола. – Здравствуйте, друзья.
– Слава богу! – обрадовался Бернес. – А то мы здесь уже два дня кутим по случаю премьеры кинокартины «Истребители». Так такой, не поверишь, успех, что думал, окончательно сопьюсь! Встреча со зрителями – обратно пьянка! И так круглые сутки, напролет и навылет!
– Почему не поверю? – улыбнулся Ковров. – Верю.
– Ну, раз так, давай я тебя поцелую!
И всенародный актер троекратно, по-русски облобызал знаменитого летчика.
– А ты как здесь оказался? Если не секрет, конечно? – допытывался Бернес.
– Не секрет. Я, товарищи, женился, – признался Ковров.
– Когда? – удивился Бернес.
– Вчера.
– На ком? – недоумевал Бернес.
– Вот на ней, – Анатолий повернулся к Галине.
– Так я ее знаю! – вскричал Бернес. – Это же Галька из Ленинского комсомола! Как ее по фамилии… она в Островском играет… – начал стучать он по своей голове, вспоминая.
Ковров не успел открыть рта…
… как Бернес вспомнил:
– Лактионова ее фамилия! Вспомнил! А! – в восхищении собою он обратился к компании. – А вы говорите, мозги пропил! А я вспомнил!
– Коврова, – поправила его Галя.
– Ну, понятное дело, что Коврова. Я вообще удивился, как можно с фамилией Лактионова на сцену выходить. Так когда же вы успели? – опять вопросил он.
– Я же сказал – вчера, – повторил Ковров.
– А? – восхитился Бернес, опять обращаясь к своим товарищам. – Одно слово – истребитель! Вчера женился, а сегодня в Ленинграде уже… в «Европейской» завтракают…
Бернес подошел к столу и нагнулся над ним, рассматривая:
– А что за гадость вы едите?
– Артишоки! – гордо пояснила Галина.
– Да? – удивился Бернес. – А что это?
– Марк! – негромко окликнул его невысокий полнеющий молодой человек в круглых роговых очках.
– Что? – беззаботно откликнулся Бернес.
– Я думаю, надо поздравить невесту, – мягко напомнил очкарик.
– Точно! – обрадовался Бернес. – Спасибо, Никитушка. Ну… – обернулся он к Галине, – давай целоваться, товарищ Коврова.
И троекратно поцеловал вставшую из-за артишоков Галину.
– Толя! – вдруг закричал он. – Ты знаком с моими товарищами? Знакомься, пожалуйста… который в очках, то композитор, Никитка Богословский. Сейчас он песню нам сыграет из кинофильма. Знатная песня получилась! Народ из кинотеатров выходит с нею на устах! Который хмурый – это, понятное дело, режиссер, Леня Луков…
Пока представляемые жали руки молодоженам, Бернес смотрел на следующего – улыбающегося человека в строгом костюме и с корзиной вина в руках, пытаясь вспомнить, как его зовут, но не вспомнил и спросил:
– Я извиняюсь, товарищ… запамятовал, как тебя зовут?
– Мустафаев, – напомнил, улыбаясь еще шире, человек. – Я из управления кинофикации по Ленинграду.
– Вспомнил! Вспомнил тебя, товарищ Мустафаев! – обрадовался Бернес. – Дай сюда! – Он принял от Мустафаева корзину и распорядился: – столы сдвигай!
– Нам к маме надо! – умоляюще напомнила Галя.
– Марк, нам к теще, – развел руками Ковров.
– А где мама? – расстроился Бернес.
– Здесь, на гастролях, в Александринском, – пояснила Галя.
– Я-то думал! – махнул рукой Бернес. – К маме успеем! Дорогу перейти! Никита, за рояль! Товарищ официант, всем артишоков!
Богословский сел за инструмент, сыграл вступление, и всенародный любимец Марк Бернес, разливая по бокалам вино, запел:
– В далекий край товарищ улетает.
Родные песни вслед за ним летят…
Кровать была размером с аэродром. К тому же с балдахином, стоявшим на четырех витых венецианских столбах красного дерева. Ковров присел на краешек и признался жене:
– Сам не ожидал. Я сказал, чтобы дали люкс, но я не знал, что у них такой люкс. – Жених казался растерянным.
– К маме не пошли, – огорченная Галина села рядом.
– Завтра пойдем, – пообещал Ковров. – Кто же знал, что здесь Марк окажется!
Они сидели молча.
– Какой замечательный человек – Марк! – вдруг с воодушевлением сказал Анатолий.
– Да, – согласилась Галя, – кажется неплохим.
– Нет! Ты не права! – Ковров встал и в возбуждении зашагал вокруг кровати. – Отличный человек! И актер какой!
– Какой? – снисходительно спросила Галина.
– Не такой, как все! – убежденно ответил Анатолий.
– Толя, – позвала его Галина.
– Что? – остановился Ковров.
– Не такой, как все, – это ты. – Она подошла и стала расстегивать пуговицы на его кителе. – Я не за Бернеса замуж вышла… за тебя!