еседы с вами о вашем муже, товарище Коврове, – оправдывался драматург. – У меня личное письмо главного редактора к вам… – молодой человек вынул из папки большой конверт суровой бумаги и протянул его Галине.
Галина смотрела на конверт, коих в стране были сотни тысяч (других промышленность не выпускала), и в ее сознании опять возникла заснеженная утренняя улица и Анатолий, машущий ей таким же конвертом.
– Я пойду, простите меня, – расстроенный молодой человек повернулся, чтобы уйти.
– Стойте! – очнулась Галина. – Подождите. Дам я вам интервью.
В кабинете она рывками набрала номер, помогая неспешному диску возвращаться назад. Ожидая соединения, вертела в руках конверт с рекомендательным письмом.
– Валера! – крикнула она, услышав голос на том конце провода. – Как мне связаться с вашим человеком, который за всем следит… он селедку все время ест…
– С Демьянычем? – удивился Костецкий. – Что случилось у тебя? – встревожился друг Анатолия.
Демьяныч вынул из планшета блокнот, карандаши и очень собранно посмотрел на Галину:
– Слушаю вас, Галина Васильевна.
– Я о письме… – волнуясь, начала говорить Галя. – Ведь его кто-то написал? По почте не отправил?
– Вы говорите про письмо, которое товарищ Ковров читал перед полетом? – уточнил Демьяныч.
– Да, я говорю о письме, которое Толя читал перед полетом, – подтвердила Галя. – Это письмо было прикреплено к Толиной машине, к ветровому стеклу, когда он в этот день уезжал на аэродром. Он помахал мне этим письмом, – попыталась сдержать слезы Галина.
– Почему вы вспомнили о нем? – осторожно спросил Демьяныч.
– Потому что Валера рассказал, что когда Толя прочел это письмо, у него было страшное лицо, и потому, что оно было в таком же конверте, – Галя показала конверт, который все время держала в руках.
– А здесь что? – поинтересовался Демьяныч, беря у Галины конверт.
– Не знаю. Это письмо от редактора. Не читала, – замотала головой Галина.
– Я возьму? – Демьяныч засунул конверт в свою полевую сумку.
– Зачем? – не поняла Галина.
– Изучить, – просто объяснил начальник первого отдела.
– Демьяныч! – начал сокрушаться Костецкий, сидевший рядом с Галиной. – Ты тем письмом займись, а не этим! – Он вынул из планшета конверт и вернул его Галине.
Демьяныч подумал и попросил Галину:
– Не говорите об этом никому. Разберемся.
Рабочие снимали из витрин театра премьерную афишу «Дворянского гнезда». Был март месяц, и в Москве лютовали весенние метели. От того новую афишу никак не удавалось поместить на место старой. Афиша рвалась из рабочих рук, никак не хотела помещаться в витрину. В конце концов рабочим надоело бороться со стихией, и, вырвавшись на свободу, афишный лист полетел по улице, пока очередной порыв бури не подхватил его и не вознес выше, в мрачное московское небо.
Из квартиры Ковровых выносили вещи. Множество чемоданов, шляпных коробок, связок книг и большой, на узорчатой бронзовой ноге, торшер, похожий на церковный шандал[41].
В прихожей на своих плетеных корзинках с маленькими замочками на плетеных же крышках сидели заплаканные тетушки. Рядом с каждой лежал свернутый тюфяк.
– Я же просила выкинуть! – возмутилась появившаяся в прихожей Галина. Из-за огромного живота она передвигалась с трудом, придерживая рукой спину.
– Мы сохранили, – жалобно оправдывались тетушки, – жалко ведь, Галочка. Мы их с двадцатого года возим.
Галина отдала ожидавшему управдому кожаную папку:
– Здесь ордер на квартиру… и Тимофеевна все счета туда положила. Давайте прощаться.
Татьяна Тимофеевна заплакала. Завыли и тетушки.
– Присядем на дорожку? – попросила тетя Наталья.
– Какая дорожка? – поморщилась Галина. – Здесь ехать пять минут! Женя, довезешь их потом до мамы? – спросила она у водителя – военного, который учил ее управлению автомобилем.
– Конечно, Галина Васильевна, – пообещал водитель.
– Ты нас к Клавдии отправляешь? – испугались тетушки.
– А вы куда хотели? – озлилась Галина. – Барская жизнь закончилась. Начинаются трудности, товарищи тетушки! Так что поезжайте туда, откуда приехали, – по месту прописки!
– Мы думали, мы племянничка будем нянчить, – заплакала тетя Надежда. – Я носочки вязать начала.
Галина устало посмотрела на двух постаревших куриц и отдала новое распоряжение:
– Женя, посади их в грузовик, в кузов и вези ко мне на новую квартиру.
– Отвезем, Галина Васильевна, – пообещал Женя.
Галина огляделась.
– Ну все!
И в это время затрещал телефонный аппарат. Галина взяла трубку:
– Коврова слушает.
– Галька, они спектакль снимают и тебя с роли! – прикрывая рот ладонью, лихорадочным шепотом сообщила Таисия.
– Кто они? – уточнила Галина.
– Кто-кто! – рассердилась Таисия. – Все они!
Таисия осторожно положила трубку на аппарат и, как опытная заговорщица, тихо ступая, выглянула из-за угла актерского фойе, где находился общедоступный телефонный аппарат. Коридор с выходящими в него гримуборными был пуст.
– Замена исполнительницы главной роли, тем более в разгар сезона, всегда событие из ряда вон выходящее. Тем более что эта замена связана с известным трагическим событием в жизни Галины Васильевны и всей страны… С безвременной кончиной Героя Советского Союза, комбрига, товарища Коврова, чью светлую память прошу почтить вставанием и минутой молчания! – предложил начальник главного управления театров.
Труппа встала.
– Прошу садиться, – разрешил начальник. – Теперь о новом распределении ролей доложит главный режиссер театра товарищ Арсеньев.
– Лиза Калитина… – начал, вставая со своего места, главный режиссер, – Людмила Астафьева.
Людмила Астафьева встала и, согласно традиции, начала раскланиваться.
Труппа аплодировала.
– Лаврецкий, – продолжил главный режиссер, – Александр Русаков.
Александр встал, чтобы раскланяться. Труппа начала было аплодировать, но дверь отворилась, и в репетиционный зал вошла беременная вдова Героя Советского Союза, комбрига Коврова, Галина Васильевна Коврова.
– Здравствуйте, – спокойно поздоровалась она, села на свободный стул и стала дожидаться, когда собрание выйдет из коллапса, вызванного ее приходом.
– Здравствуйте, Галина Васильевна, – спохватился начальник Главного управления театров, – мы только что почтили светлую память вашего мужа вставанием и минутой молчания.
– А Русаков что стоит? – кивнула Галина в сторону актера. – До сих пор чтит светлую память?
– Ну зачем вы так, Галина Васильевна? – укоризненно заговорил главный режиссер. – Мы все искренне соболезнуем вам.
– Я верю, – кивнула Галина, – спасибо вам. Я и пришла для того, чтобы снять тяжелый камень с вашей души. Я не смогу больше играть роль Лизы в «Дворянском гнезде», не смогу также участвовать в Островском, и не потому, что это связано с моим нынешним положением, а потому, что после смерти мужа играть юных, наивных девушек мне невозможно. Увы, я много чего узнала о жизни и о людях.
Начальник главного управления тихо и незаметно выдохнул и понимающе закивал.
– Потому, – продолжила свою речь Галина, – в связи с… так скажем, переходом в иное актерское качество, я прошу руководство театра и так вовремя оказавшегося здесь начальника главного управления театров, рассмотреть возможность постановки пьесы Эдмона Ростана «Сирано де Бержерак», в которой я рассчитываю играть роль Роксаны. Репетиции спектакля я смогу начать ровно через месяц, – с этими словами Галина встала и направилась к выходу.
– Галина Васильевна! – вскочил начальник главного управления, – нельзя же так… в приказном порядке! Надо обсудить… Галина Васильевна, постойте, куда вы…
– Рожать! – коротко ответила Галина.
Уже в коридоре Тася догнала Галину и набросилась на нее:
– Ты зачем пришла?
– А ты зачем позвонила? – в свою очередь окрысилась Галя.
– Чтобы проинформировать! Галька, тебе не о Роксане сейчас надо думать, а о ребенке! – перешла на громкий шепот Таисия. – Тебе волноваться нельзя ни в коем случае! Сначала роди, а потом уже разбирайся с Бержераком!
– Таська! – вдруг удивилась сама себе Галина. – А ты знаешь, я после смерти Толи перестала волноваться по таким пустякам.
– Разве это пустяк? – сочувственно спросила Таисия. – Знаешь, какая за ними сила?
– Конечно, пустяк! – Галя обняла подругу за плечи. – И нету за ними никакой силы. Они просто паразитируют на нашем страхе, вот и все! Мне, Таська, Ковров такую броню после себя оставил, что мне теперь ничегошеньки не страшно!
– Броня… – повторила Таисия. – Это друзья его?
– Нет! Ничего ты не понимаешь! – расстроилась Галина. – Друзья помогают, конечно! И очень помогают! Но когда я говорю про броню, я имею в виду совсем другое! Понимаешь, каждому человеку хотя бы раз в жизни надо взлететь, чтобы посмотреть на все сверху. Я взлетела вместе с Толей, и поэтому теперь ничего не боюсь. Поняла?
– Нет, – твердо ответила Таисия, – но ты все равно осторожнее будь, не сейчас, так потом они до тебя доберутся.
– Доберутся, – согласилась Галина, – когда-нибудь обязательно доберутся. Ну, так это когда будет! – улыбнулась она. – Ты-то как? Как у тебя с Костецким?
– А! – сморщилась Таисия. – Никак! По ресторанам ходим и на машине катаемся.
– Хочешь, я с ним поговорю? – предложила Галина.
– Нет! – решительно отказалась Таисия. – Я хочу, чтоб было как у вас с Толей – раз, и все!
– Галя! – вдруг позвал ее осторожный голос. – Галина Васильевна!
Коврова обернулась. В коридоре стоял Русаков. Видимо, стоял долго.
– Я искренне сочувствую тебе… правда… я очень переживаю… – на глаза Русакова навернулись слезы. – Прости меня, ради бога! Прости за все!
– За что я должна тебя простить? – удивилась Галина. – В том, что я была дурой, твоей вины нет.
– Есть за что, – покаялся Русаков. – Прости!
Он судорожно схватил ее руку и не потянул к своим губам, а склонился почти в поясном поклоне, ткнулся ртом куда-то в запястье и торопливо ушел.