– Одну минуту. Подождите у аппарата, – попросил Арсеньев.
Он повесил трубку на специальный гвоздик, вбитый в стену, на который соседи по коммуналке нанизывали коммунальные счета, открыл входную дверь; из почтового ящика, висящего на двери, вынул свежие газеты – «Правда», «Известия», «Советское искусство».
– Какую именно? – спросил он, вновь взяв телефонную трубку.
– «Советское искусство», – торопил начальник. – Ладно! Не трудитесь! Я сам прочту… так быстрее будет! Значит, так: «мои творческие планы связаны с ролями Роксаны в «Сирано де Бержераке» и Ларисы в «Бесприданнице» Островского. Все эти роли привлекают меня…», ее то есть… – уточнил начальник, – «не только своим содержанием, но и тем, что, как принято выражаться, это не совсем моя прямая работа. Многое нужно в себе преодолеть, многое найти, чтобы расширить свой диапазон. Это и влечет меня всегда в новых ролях».
– Ну и что? – не понял Арсеньев.
– Главное – дальше! – прокричал начальник. – Слушайте!
– Слушаю, – настроился Арсеньев.
– «Никогда в жизни не забуду исторический для меня день – 1 мая 1939 года. В этот день, когда вся наша страна, весь советский народ радостно отмечали праздник Первомая, я удостоилась огромной чести видеть товарища Сталина!»
– Мы же знаем про это, – недоумевал Арсеньев, – это не новость.
– Да подожди ты! – озверел начальник. – Имей терпение! Вот дальше: «я сидела с мужем и Ольгой Эразмовной Чкаловой, Иосиф Виссарионович Сталин поздоровался с нами, крепко пожал руки. А потом пригласил нас к себе на шестидесятилетие! Я была необычайно взволнована вниманием вождя ко мне, молодой актрисе-комсомолке. В ответ на приветствие вождя я сердечно поблагодарила И. В. Сталина за отеческую заботу обо мне и тут же дала торжественное обещание хорошо работать на своем небольшом участке – театре. Обещание, данное вождю, я выполню!»
Начальник положил газету и скомандовал:
– Через месяц начинайте репетиции «Сирано де Бержерака»! Письменный приказ об этом поступит в театр сегодня! Все!
Арсеньев бросил трубку на аппарат и завопил, возведя руки к потолку в протечках:
– О, с-с-с-сука лысая и беспринципная! – и тут же увидел вышедшую из комнаты соседку.
– Муссолини! – он ткнул пальцем в газету. – Что в Эфиопии вытворяет, фашист!
Глава 4О том, что отец нужен всем – народам, стране, а особенно сиротам
У кованых ворот монастыря-роддома Галину и ребенка встречали тетушки, мама, Таисия, Костецкий, Павел Шпигель. В отдалении с букетом цветов стоял улыбчивый начальник главного управления театров Кононыхин Николай Николаевич.
– Мы вот вам машину, Галина Васильевна! – он показал на свою «эмку».
– Ну вы даете! – изумился Костецкий, брезгливо взглянув на автомобиль.
– Что? Что не так? – обеспокоился начальник.
– Вы бы еще грузовик прислали! – снисходительно объяснил Костецкий. – Галина со мной поедет. А с вами тетушки. Ну, дай наследника посмотреть, – обратился он к молодой матери.
Подурневшая, страшно уставшая Галина передала ему кулек с младенцем.
– Похож! – обрадовался Костецкий, всматриваясь в сморщенное личико младенца. – Похож? – призвал он на помощь Таисию.
Таисия, в свою очередь изучив мальчика, согласилась:
– Галька, вылитый ты!
– Вылитый Толя! – не согласился с нею Костецкий. – Ты посмотри внимательней! Глаза-то Толины!
– Глаза Галины, – не согласилась Таисия, – нос Толин.
– Садитесь в машину, – распорядилась Клавдия Михайловна, – ребенка застудите.
– Ты кормилицу нашла? – обратилась к матери Галина.
– Нет, – спокойно ответила мать, – и не искала.
– Почему? – зло спросила Галина.
– Ты должна кормить ребенка сама, – твердо сказала мать.
– Я не буду кормить, – так же твердо ответила Галина.
– Как так? Ты мать, – насмешливо напомнила мать.
– Ты тоже, – ответила Галина, – однако меня ты не кормила!
– Тогда было другое время. Мне дали место в Москве. Я не могла быть с тобою, – так же спокойно выговаривала дочери Клавдия Михайловна. – У тебя все есть… и место в театре, и дом! Ты должна кормить его сама.
– Мне кажется… – вдруг задумалась Галина, – что чем хуже я буду выглядеть, тем лучше ты будешь себя чувствовать. Нет?
– Это у тебя послеродовые осложнения, – поставила диагноз Клавдия Михайловна. – Это случается с натурами неустойчивыми. Надо ехать. Люди ждут. Неудобно, – кивнула Клавдия на Галиных друзей, ожидавших у ковровского «Крайслера».
Она пошла к автомобилю, взяла из рук Костецкого ребенка, поправила сбившийся на лоб кружевной чепчик.
Галина внимательно наблюдала за нею. Младенец плакал.
– Не берет соску! – чуть не плача, доложила вошедшая в комнату тетя Наташа, демонстрируя полный рожок[45].
– Попробуйте еще! – приказала Галина. – Может, остыло.
– По градуснику греем! – огрызнулась тетя. – Все как доктор прописал! В точном соответствии!
Галя курила, стоя у окна.
– Галька, не кури! – попросила Таисия. – Молоко горьким будет!
– Я не буду его кормить! – повернулась к ней Галина. – Я не хочу, чтобы у меня грудь до пупа болталась! Я актриса!
– Овчарка ты, а не актриса! – пробормотала, уходя, тетя Наташа.
– Ну почему она не нашла кормилицу?! – закричала Галина. – Почему? Почему она мстит мне всю жизнь? Что я ей сделала?
– Она как лучше хотела, – робко вступилась за Клавдию Таисия. – Лучше покормить… – посоветовала она подруге, – для здоровья твоего лучше.
– О каком здоровье ты говоришь? – начала было Галина.
Но в это время ребенок перестал кричать.
Галина прислушалась, непонимающе взглянула на подругу, которая медленно поднялась со стула, затушила папиросу и ринулась в комнату.
Тетя Наташа совала в рот младенцу сосок своей огромной пустой груди.
И Галина сдалась. Она расстегнула халат, приготовленной влажной салфеткой обтерла грудь, и через мгновение первенец, закрыв глаза, жадно сосал мамино молоко. Покой и умиротворение воцарились в комнате…
Галина кормила, устало глядя на ребенка. Таисия и обе тетушки наблюдали за этой картиной, готовые в любой момент прийти на помощь.
Здание Наркомата[46] авиации и авиационной промышленности было огромным и свежевыстроенным. В необъятном даже взгляду вестибюле Галину встретил Костецкий. Миновав многочисленную охрану, он повел ее по монументальной лестнице, украшенной беломраморными статуями летчиков в унтах и очкастых шлемах, бессмысленно глядящих ввысь.
– Что случилось? – тревожно спросила Галина.
– Это… Демьяныч, в общем, расскажет, – невнятно объяснил Костецкий. – Ты не волнуйся, Галя! Ничего страшного не случилось. Так… информация…
Они вошли в бесконечный коридор, по которому сновали серьезные военные с папками, замкнутыми сургучными печатями. Костецкий открыл дверь. В кабинете навстречу Галине встал из-за заваленного папками стола Демьяныч, молча пожал руку, показал стул, на который следовало садиться.
Галина села.
– Что случилось?
Сзади раздался оглушительный треск. Галина обернулась.
У стены, за пишущей машинкой, сидел стенографист – молоденький лейтенант. Он спокойно смотрел на нее, ожидая следующих слов.
– Мы обнаружили его, – ответил Демьяныч.
Лейтенант отстучал его слова на машинке. Галина опять обернулась к нему.
– Кого? – спросила она.
Лейтенант ответил мгновенной дробью.
– Он все время так будет? – спросила сопровождаемая стуком машинки Галина.
– Наркомат, – серьезно пояснил Демьяныч, – все под протокол.
– Он все будет записывать? – уточнила Галина.
Лейтенант стучал теперь, не переставая. Демьяныч кивнул.
– Я люблю таких мужчин, как Демьяныч, – произнесла Галина.
Лейтенант записал.
– Это не пиши! – опоздал Демьяныч. – Ладно, – смирился он, – обнаружили мы его… который письмо написал.
– Кто? – глухо спросила Галя.
– Актер Русаков, – невнятно ответил Демьяныч.
– Кто? – не поверила Галя.
– Русаков, – повторил Демьяныч. – Александр. Актер вашего театра.
– Что он написал?
– Тебе лучше этого не знать, – твердо ответил Демьяныч.
– Что он написал? – повторила Галина.
– Показания Русакова по письму в деле. Разглашать не имею права, – сухо ответил Демьяныч.
– Гадости он написал, – не выдержал Костецкий, – и гнусности! Что ты с Косыревым была, еще с кем-то. Что от Косырева детей имеешь, которых в приют сдала… вот что он написал.
– Где он?
– В тюрьме, – с облегчением ответил Демьяныч.
– Что с ним будет?
– Что суд даст, то и будет, – ответил начальник первого отдела.
Галина замолчала. Терпеливо ждал лейтенант-стенографист. Костецкий на всякий случай налил из графина воды и протянул стакан Галине.
Она не взяла.
– Его можно выпустить?
– Зачем? – изумился Демьяныч.
– Толю не вернешь. Мне его, дурака, жизнь не нужна, – ответила Галина.
– Он не дурак, он сволочь, – не согласился с нею Демьяныч, – и отпускать его никто не будет – он военного летчика убил!
– Зачем он это сделал? – с надеждой спросила Галина.
– Сволочь, – твердо ответил Демьяныч.
– Зависть, – предположил Костецкий.
Стенографист напечатал.
На набережной, напротив наркомата, Галина заплакала. Костецкий молча обнял ее.
– Зачем ты сказал мне об этом? – укоряла полярного летчика вдова его друга. – Как я буду жить теперь, как приду в театр?
Костецкий молчал.
– Его расстреляют? – вдруг сообразила Галина. – Я не хочу! Я не хочу, чтоб он умер, чтоб на мне был еще и этот груз! Мне не выжить тогда!
– Я поговорю с кем надо, – сказал Костецкий.
– Обещаешь? – обняла его Галина.
Костецкий кивнул:
– Даю слово.
Галина поцеловала его.
Костецкий смотрел, как, касаясь рукой гранитного парапета, шла по набережной вдова его единственного друга, ненавидяще посмотрел на Москву-реку, по которой физкультурники дружно вспарывали веслами байдарок мутную речную воду, и пошел обратно, в наркомат, выполнять данное слово.