– Снежным полюсом, краем света
Два циклона идут подряд…
Три товарища над планетой
Сутки с лишним уже летят.
Чтобы шел самолет как надо,
Чтоб дорогой прямой летел,
Чтоб гремели мы над Канадой
Канонадой бессмертных дел…
– Это о Костецком, – сказал Туманов. – В черновике даже посвящение ему есть.
Галина перелистнула несколько страниц.
– Ты поверь мне, что это не просто красивая фраза,
Ты поверь, что я жить бы, пожалуй, на свете не мог,
Если б знал, что сумею забыть до последнего часа
Ветер юности нашей, тревожных и дальних дорог.
А когда я умру и меня повезут на лафете,
Как при жизни мне волосы грубой рукой шевельнет
Ненавидящий слезы и смерть презирающий ветер
От винта самолета, идущего в дальний поход.
– Это написано за несколько дней до гибели Коврова, если судить по дате, которой подписано письмо, – пояснил Туманов. – Стихотворение посвящено вам.
Кирилл закурил трубку.
– Там еще много стихотворений. Я просто не мог так быстро переписать.
Галина заплакала.
– Черт! – выругалась она. – Что же со мной жизнь делает?
Она достала из сумочки папиросу. Закурила. Подняла на Туманова высохшие глаза:
– Я хочу видеть все стихотворения Толи. Все черновики.
– Хорошо, – согласился Туманов, – завтра же принесу.
Туманов собирался. Он запихивал в чемодан бесчисленные Мишины фотоаппараты бесчисленных фирм и модификаций, коробки с негативами и напечатанными фотографиями. Аккуратно складывал в стопки и перевязывал бечевкой свои рукописи.
Носильных вещей у Мишки было мало, и Туманов выкинул их в окно вместе с матрасом. Осмотрелся. Вроде ничего не забыл. Оставалась только нехитрая мебель. И тогда он вышел из комнаты.
В телефонной будке на углу набрал «01» и сообщил, что горит комната по адресу: Сретенка, дом двадцать три дробь два, квартира шестнадцать, а также сообщил свою фамилию.
Вернувшись в комнату, он вынес вещи в коридор, аккуратно разложил на полу газеты, полил шкаф и стол керосином из припасенного бидона, на стол поставил принесенный с кухни керогаз[55] и поджег все это.
Пока пламя разгоралось, Туманов закурил трубку. Наконец заполыхал шкаф. Туманов выбежал в коридор и начал стучаться во все двери Мишкиной коммуналки с криком:
– Пожар!
Из комнат выскакивали еще не успевшие лечь и отойти ко сну люди. Из одной вывалилась целая компания. Там праздновали именины. Из другой – Туманов помог вынести ребенка. Потом таскал вниз чьи-то вещи. Бестолково носился вместе с жильцами по узкому и кривому, как Кривоколенный переулок, коридору. Взламывал чью-то дверь…
Как рассчитывал Туманов, пожарные приехали быстро. Подключили насосы, растянули рукава, начали поливать Мишкину комнату с улицы и из коридора.
Потушили скоро.
Туманов сидел на чемоданах среди зевак, слонявшихся около дома, и курил трубку. Брандмейстер рассказывал о пожаре корреспонденту «Вечерней Москвы». Жильцы постепенно возвращались в свои комнаты.
Один из соседей подошел к Туманову и предложил переночевать у него. Кирилл поблагодарил. Подъехал на редакционной машине Мишка.
– Все сгорело? – заорал он, подбегая к Кириллу.
– Комната сгорела, – ответил Кирилл.
– С аппаратурой! – застонал Мишка.
– Аппаратуру я всю спас, – Туманов открыл чемодан и показал, – даже увеличитель и красную лампу.
– Негативы сгорели! – застонал, хватаясь за голову, Мишка.
– Негативы я тоже спас, – открыл другой чемодан Туманов. – Фотографии твои все спас, – меланхолично перечислял Кирилл, – и штативы. И даже химикаты вынес. Вот пальто твое, пиджаки, куртка кожаная, ботинки, матрас…
– Так что же сгорело? – изумился Мишка.
– Комната и моя одежда, – печально сказал Кирилл.
– Бедолага ты, – обнял его Мишка, – ладно, с одеждой что-нибудь придумаем. Поехали пока что в редакцию… ночевать.
– Ты уезжай, – попросил его Кирилл, – а я устроюсь. Если не устроюсь, тогда приеду.
Галина сама открыла дверь.
– Что с вами? – спросила она, увидев закопченного и оборванного Туманова.
– Комната, в которой я жил, сгорела. Со всеми вещами в ней. Архив тоже сгорел. Осталось только то, что я переписал, – и Туманов показал перевязанные бечевками стопки в своих руках. – Извините. – И он повернулся, чтобы уйти.
– Куда вы? – остановила его Галина.
– В редакцию ночевать. Я пока там жить буду. Пока с местом не определюсь, – пояснил он.
– Заходите, – приказала Галина.
– Неудобно. Я стесню вас, – решительно отказался Туманов.
– Заходите же! – топнула ногой Галина.
И Кирилл вошел в ее дом.
– Так гнетет меня уединение,
Словно самолет обледенение!
Мы сдружились, Галочка? Давай
Есть вдвоем печали каравай…
Как мячики, как фейерверк, как реки,
В которых не купался я…
Прощай, мой свет, прощай навеки,
Иллюминация моя!
Галина отложила листок.
– Что это значит? – подняла она голову к Туманову, который согревался чаем в стакане, всунутом в монументальный подстаканник.
– Я думаю – это шуточные стихи, – предположил он.
– Хороши шутки. – Галина опять взяла листок и перечла: – Есть вдвоем печали каравай!
– Там ведь есть и другие стихи… очень нежные, – заметил Туманов.
– Понимаете? – Галина почему-то начала злиться. – Понимаете, что это значит? Это значит, что я любила человека, которого не знала! Он был другим! Не таким, каким мне казался! Совершенно другим! И он скрывал это от меня! Почему? – почти кричала Галина. – Почему?
– Я думаю… – осторожно начал Туманов, – я думаю, он стеснялся своих стихов, как каждый поэт-любитель. Тем более перед вами.
– Передо мно-о-й! – возмутилась Галина. – Я его жена!
– Вы известная актриса, – мягко напомнил Туманов. – Я, профессиональный писатель, и то побаиваюсь вашего мнения. Думаю, ему еще труднее было признаться вам, что он пишет стихи.
Галина смотрела куда-то мимо него. Туманов терпеливо ждал, боясь даже отхлебнуть чая.
Галина вздохнула:
– Ладно. Идите вымойтесь. От вас гарью несет.
– Наверное, мне лучше уйти? – попросился Туманов.
Галина молча смотрела на него. Кирилл замер.
– Что же мне делать с вами? – спросила Галина.
Туманов не успел ответить: «Что хотите – только сделайте!»
В коридоре заплакал ребенок. Галина вышла из комнаты.
– Опять подслушивали? – горестно спросила она, входя в кухню.
– Ну а если и так? – обиделась тетя Наташа. – Ты же нам ничего не рассказываешь.
– А мы тебе не чужие, – поддержала сестру тетя Надежда, разогревавшая молочную смесь. – Могли бы посоветовать, как поступить.
– Как мне поступить? – спросила Галина у маленького Толика, которого она взяла из рук тетушки.
Толик улыбнулся и принялся хватать маму за щеки.
– Он чем занимается? – пользуясь моментом, спросила тетя Наталья.
– Пьесы пишет, в газете работает, – ответила Галина, разглядывая сына.
– Положение у него есть? – задала основной вопрос тетя Наталья.
– Пока нет, – Галина стала укачивать сына, и было видно, что она давно не укачивала ребенка и что нехитрый этот процесс нравился и ей, и ее маленькому сыну. – Нет у него положения.
– Тогда пускай сначала положение завоюет, а уж потом клинья подбивает, – рассудительно решила тетка Наталья. – Тебе сейчас нельзя ухажера без положения. А что у него сгорело-то?
– Комната, – ответила Галина.
Тетушки разом бросили свои занятия.
– Так он что… к нам жить пришел? – поразилась тетя Надежда. – Час от часу не легче!
– Ему идти некуда, – ответила Галина. – Комната сгорела, с женой он развелся.
– Ох! – села на табуретку тетя Наталья. – Галя, подумай хорошенько!
– О чем я должна думать? – удивилась Галина. – Я думаю, кем мы станем?
Она опять всмотрелась в лицо сына:
– Летчиком? Как папка? Как папка? Хотя, когда ты подрастешь, самолеты будут такие простые и надежные, что разбиваться не будут и каждый сможет на них летать! И все будут летчиками! А когда все – это неинтересно.
Тетушки переглянулись.
– Тогда ты станешь актером, как мама! – продолжила Галина.
– Упаси Господь! – пробурчала тетя Наталья. – Видели мы…
– Может, к этому времени и актеры будут другие, и театры… все будут радоваться чужой удаче и любить друг друга! – фантазировала Галина – Ты станешь известным! Тебя будут любить все девушки страны, как Ивана Козловского! Или как Николая Симонова! И ты ни от кого не будешь зависеть! Ни от кого! Только от себя! Такое вот будет счастье! – И Галина поцеловала успевшего заснуть сына.
– Пускай он лучше инженером станет или врачом, – принимая ребенка, пожелала тетя Наталья. – И надежно, и без пьянок. Ну что… остается твой пьесук?
– Кто? – не поняла Галина.
– Пьесук. Он же пьесы пишет, ты сказала, – пояснила тетя Наталья.
– Пьесы пишет драматург, – поправила тетушку Галя. – Ему надо полотенце и халат какой-нибудь. И вещи постирать. А постелим ему в большой комнате.
Галина вошла в комнату.
Кресло, на котором сидел Туманов, было пусто.
Рядом, на столике, стоял стакан с недопитым чаем.
– Можете не стелить! – крикнула Галина в коридор.
Она взяла стакан в тяжелом подстаканнике, осмотрелась в поисках оставленных им вещей и, не найдя таковых, почему-то печально сказала:
– Ты вернешься.
– Отвергли! – обрадовался Миша. – Выгнали погорельца! Спирт пить будешь?
– Давай, – согласился Туманов.
Миша отодвинул в сторону кюветы с проявителями и закрепляющими растворами, включил нормальный свет взамен красного, необходимого для фотопечати.
Это была редакционная фотолаборатория, в которой Миша нашел временный приют.