– Сегодня в Кремле прием по поводу вручения Сталинских премий, – с достоинством пояснила Валерия Геннадьевна. – Нас с мужем пригласили. А вы идете с мужем в Кремль?
– Нет, – пискнула уничтоженная Лидочка.
Валерия Геннадьевна с удовлетворением кивнула, как бы говоря сама себе: «А кто бы сомневался!»
Прием проходил в уже знакомом Галине зале Большого Кремлевского дворца.
Здесь был собран весь цвет советской культуры: значительные, с романтически зачесанными назад гривами волос, писатели, известные актеры, растерянные художники, несколько народных ансамблей песни и пляски в национальных костюмах, пожилые академики с хрестоматийными седыми, «клинышком», бородками и в академических, черного шелка, ермолках, холодно-отстраненные от всех композиторы-симфонисты и суетливые композиторы-песенники и, конечно же, политбюро в полном составе.
Лауреаты принимали поздравления, рассматривали дипломы в папках из бордового дерматина и ждали выступления главного виновника торжества – Иосифа Виссарионовича Сталина. Галина и Туманов стояли рядом. Все смотрели на них, как будто сегодня они были единственными, кто получил премии.
Галине почудилось, что это похоже на официальную свадьбу, и все в этом огромном зале были приглашены на нее.
Вождь, как всегда, появился незаметно. Пошли по залу официанты, разнося шампанское.
Стало тихо.
И только выпивший Пырьев в запарке спора не почувствовал всеобщего напряжения и продолжал возмущенно выговаривать своему испуганному соседу, который молча искал глазами помощи у окружавших его людей.
– Это прямо почин[61] какой-то! – возмущался Пырьев. – Дадим каждому писателю по киноактрисе! У Сашки Фадеева – Ангелина Степанова, у Горбатова – Танька Окуневская, вон, этот… – Пырьев кивнул в сторону Туманова, – еще писать не начал, а уже…
Пырьева наконец-то дернули за рукав. Он удивленно оглянулся. Увидел взгляд Сталина, устремленный на него, пугливо прикрыл рот ладошкой и пробормотал:
– Извиняйте, Иосиф Виссарионович.
Сталин отвернулся от Пырьева, приподнял бокал с вином и изрек:
– За многонациональное советское искусство! За нашу передовую науку! За деятелей советского искусства и советских ученых!
Приглашенные выпили и, примостив бокалы кто на пол, кто на подоконники, дружно зааплодировали. Побежали по залу курьеры, приглашая избранных для разговора с вождем.
Галина ждала. Она рассеянно отвечала на поздравления, не отводя глаз от Сталина, говорившего с гостями, шутившего с окружавшими его членами политбюро.
– Поздравляю вас, товарищ Туманов! – кто-то неизвестный пожал руку Туманову. – И вас, товарищ Коврова! – неизвестный пожал руку Галине.
– Спасибо. – Галина взглянула в сторону Сталина.
Вождь отдал короткое приказание помощнику, кивнув в их сторону.
– Я скульптор Каляев, – говорил неизвестный. – Как вы отнесетесь к моему предложению позировать для скульптурного портрета?
Помощник, рассекая толпу, приближался к ним.
– Пожалуйста, – быстро согласилась Галина, глядя на помощника.
– Очень хорошо! – обрадовался скульптор. – Я много вашего времени не займу. Сеансов десять. Моя мастерская находится…
– Извините, – прервала его Галина.
Помощник подошел к ним вплотную. Галина, не глядя, отдала бокал Туманову, который тут же его принял. Сделала шаг навстречу помощнику.
Помощник, не взглянув на нее, сказал Туманову:
– Товарищ Туманов, следуйте за мной.
Туманов замешкался, не зная, куда деть бокалы. Отдать Галине он не решился, ставить на пол ввиду ожидавшего помощника было неудобно, и со словами:
– Подержите, пожалуйста, – он сунул бокалы в руки скульптора и пошел за помощником по людскому коридору, мгновенно смыкавшемуся за ним, все время оглядываясь, пытаясь увидеть Галино лицо. Так через несколько месяцев он будет оглядываться и ловить ее лицо на платформе Белорусского вокзала, когда она будет провожать его в первую командировку на фронт.
– Здравствуйте, товарищ Туманов, – приветствовал подошедшего писателя Сталин.
– Здравствуйте, товарищ Сталин, – ответил Туманов.
Кирилл пожал протянутую руку.
– Скажите, товарищ Туманов… – начал Сталин, глядя на Галину, которая, встретив взгляд вождя, непроизвольно вытянулась, чтобы хоть на сантиметр стать выше ростом, увидеть поверх голов властителя дум и по артикуляции попробовать догадаться, о чем говорит с Тумановым генеральный секретарь, – у вас в роду есть армяне? – закончил вопрос Сталин.
– Дедушка. Отец наполовину армянин, наполовину русский, – ответил Туманов.
– Я так и думал, – похвалил себя довольный Сталин. – Поздравляю вас, товарищ Туманов! Вот увидите, вы еще не раз будете благодарить товарища Сталина.
– Товарищ Сталин! – начал Туманов. – Я и сейчас хочу высказать вам искреннюю, идущую от самого сердца благодарность за высокую оценку…
– Я не об этом, – поморщился Сталин, – я о ней, – и он кивнул в сторону Галины. – Знаете, как генералиссимус Суворов крестьян женил? У него, кстати, говорят, тоже мать полуармянка была.
– Нет, товарищ Сталин. Не знаю, – признался Туманов.
– Выстраивал в два ряда, справа – девки, слева – парни. И женил по росту. Крепостничество, конечно… надо по любви женить, – задумчиво сказал вождь.
Политбюро почтительно молчало.
– Вы любите Коврову? – вдруг спросил Сталин.
– Да, – покраснел Туманов.
– Хорошо, – буркнул Иосиф Виссарионович и отвернулся от писателя.
Появившийся помощник указал Туманову, куда ему нужно идти, и он пошел к Галине.
– Что? – тихо спросила Галина, когда Туманов вернулся к ней.
– Иосиф Виссарионович спросил, люблю ли я тебя, – честно признался Туманов.
– А ты что ответил? – напряженно спросила Галина.
– Я ответил, что люблю, – улыбнулся Туманов.
– Это ваши, – напомнил скульптор Каляев, протягивая Туманову бокалы. – Я позвоню вам, – сказал он Галине, – насчет скульптурного портрета. До свидания.
Галина кивнула скульптору.
– Ну вот! – вдруг улыбнулась она Кириллу. – Ты своего добился! Победитель. Но только запомни на всю жизнь – я стану твоей женой, но не потому, что товарищ Сталин приказал, а потому, что ты победил! Запомнил?
– Запомнил, – согласился счастливый Туманов.
Они лежали в огромной Галиной кровати. Галина спокойно и тщательно смазывала руки кремом. Туманов курил трубку и смотрел на нее.
Галя покончила с кремом, повернулась к Кириллу.
– Ну? Что же ты? – покровительственно улыбнулась она.
Туманов отложил трубку и осторожно потянулся к ней.
– Стой! – Галина соскочила с кровати. – Подожди!
Туманов недолго размышлял о том, что может значить этот неожиданный порыв жены: Галина почти сразу же вернулась, неся фотографический портрет Сталина в рамке красного дерева. Она водрузила портрет на трюмо прямо напротив кровати, отошла на несколько шагов, проверяя, все ли видно вождю.
– Ну… теперь можно! – с пугающим азартом сказала она, скинула ночную рубашку и бросилась к Туманову.
Она любила его с такой страстью, как будто от этой ночи зависело, будет жить она дальше или нет. И когда силы покинули и ее, и его, Галина попросила:
– Увези меня, пожалуйста, отсюда! Не могу больше!
– Увезу! – твердо пообещал Туманов и тут же спросил: – А куда?
– Все равно, – простонала она, – только увези!
– А как же съемки? – вдруг вспомнил он, но, поймав ее взгляд, заверил: – Я договорюсь с Пырьевым! И со Столпером договорюсь!
Море было таким гладким, что казалось – пусти по его поверхности камень, и он покатится до самой Турции. Слепой старик-грузин, освоивший курортный репертуар, пел с сильным акцентом, аккомпанируя себе на гармонике:
– О любви не говори, о ней все сказано.
Сердце, полное любви, молчать обязано…
Толик бегал по мелководью под надзором томящихся в тени матерчатых зонтиков тетушек. «Отдыхающие» – так официально назывались советские граждане, приехавшие на юг, – чинно прогуливались по набережной. Разомлевшие от жары и безделья молодожены сидели на террасе ресторана, бездумно глядя в море.
– Какая жара, – с ненавистью сказала Галина. – Нет, здесь жить невозможно.
– Здесь бывает терпимо. Просто сейчас не сезон, – примиряюще сказал Туманов.
– Здесь не может быть терпимо! – возразила Галина. – Здесь превращаешься в животное. Ничего не хочется… даже есть. Давай в Москву вернемся?
– Мы здесь всего пять дней, – удивился Кирилл.
– Все равно. Надоело, – решительно сказала Галина.
– А Толик? А тетушки? – сопротивлялся Туманов.
– Они пускай остаются. Им здесь хорошо. А мне плохо, – настаивала на своем Галина.
В одноцветном знойном небе повис самолетик. Звук от его мотора приходил с опозданием. На небе не было ни облачка, и потому было полное ощущение, что самолетик не летит, а стоит на одном месте.
– Кораблей нет, – удивилась Галина. – Вчера были, а сегодня нет.
– В порты ушли… ночью, – предположил Туманов. Он осторожно посмотрел на Галю и все-таки спросил: – но ты же ездила сюда отдыхать с Ковровым.
Галина насмешливо посмотрела на него и игриво ответила:
– Ездила. И не раз.
– С ним было терпимо?
– С ним я была счастлива! – снисходительно возразила Галина.
– А со мной? – спросил Туманов.
– А с тобой мне хорошо, – пожалела его Коврова.
– Галя, ты меня любишь? – вырвалось у Туманова.
Коврова долго смотрела на него. Потом ответила:
– Да. Я люблю тебя. Не мучайся… люблю.
И от того, как были произнесены эти слова, у Туманова возникло ощущение, что говорила она не ему, а себе. В порядке самовнушения.
На бульваре среди курортников образовалось какое-то движение, пробежал полный человек в украинской рубашке и в соломенном «брыле»…[62]