– Подними руки, – приказал доктор.
Галя, стесняясь, оторвала руки от низа живота и подняла их вверх.
– Пиши… в подмышечной части припухлостей нет, – продиктовал доктор. – Руки дай!
Галя протянула ему руки, доктор внимательно осмотрел ее ладошки, ногти и продиктовал:
– Кожные покровы чистые, прыщей, нарывов, коросты не обнаружено! Повернись!
Галя повернулась к доктору спиной.
Он вынул из кармана слушательную трубку и внимательно прослушал Галину спину.
– Легкие чистые, без хрипов. Повернись!
Галя повернулась.
– Дыхни! – приказал доктор.
Галя набрала воздуху и выдохнула доктору прямо в лицо.
– Пиши! – приказал доктор. – Изо рта не воняет. Может быть допущена, следующая!
Из толпы обнаженных девочек, томившихся у стены, мелко ступая, пошла к столу следующая.
Клавдия и Галя шли по Кривоколенному переулку к своему дому.
– Надо тебе в пионерки вступить, – озабоченно сказала мама.
Мимо прошла колонна красноармейцев, с присвистом распевая «Эй, комроты, даешь пулеметы…».
Красноармейцы шли в баню – у каждого под мышкой был сверток, состоявший из вафельного полотенца, чистых кальсон, рубахи и завернутых в них четвертушек мыла. Последние в строю несли мешки с вениками.
– Мама, а зачем он дышать на него заставил? – недоумевала Галя, заглядываясь на неряшливого старика, продававшего прямо около их подворотни птиц в клетках. Птицы невообразимо галдели – их было много, и ни одна не повторялась.
– Ну как же… вот ты будешь вручать цветы вождям. Очень может быть, что тебя захотят поцеловать… а у тебя изо рта дурно пахнет. Вождям будет неприятно, – пояснила Клавдия, поднимаясь по узкой замусоренной лестнице.
Вдруг она остановилась, присела на ступеньку перед дочерью и, обняв ее, очень серьезно спросила:
– Ты понимаешь, девочка, какая это ответственность? У всей страны на виду подняться на Мавзолей Владимира Ильича Ленина и вручить цветы… может быть, самому товарищу Сталину! А что? Чем черт не шутит? Может быть, и самому товарищу Сталину! Понимаешь, какая это ответственность и какое это счастье?
– Понимаю, – твердо ответила Галя. – А меня выбрали потому, что я на сцене хорошо играю?
– И поэтому тоже, – подымаясь и продолжая путь по лестнице, подтвердила мама.
– Мама, а что такое шлюха? – продолжила расспросы Галя.
– Забудь это слово… Это нехорошее слово, и к нам оно не имеет никакого отношения, – гордо ответила мама.
Они преодолели последний пролет и…
…обе замерли, как громом пораженные.
Перед дверьми в квартиру сидели на плетенных из ивняка чемоданах Галины тетушки и Клавдины сестры. К стене были прислонены свернутые самодельные тюфяки.
Увидев родственников, они кинулись к ним, причитая и осыпая бесчисленными поцелуями.
– Ой, Клавочка, сестричка наша! Красавица! Похорошела-то как! А Галечка! Девушка уже! Какая выросла! И тоже красавица! Вся в мамочку! – щебетала тетя Наташа.
– Чего приперлись? – остановила этот поток Клавдия.
– Так работу, женихов искать! – радостно пояснила тетя Наташа. – У нас же ни того ни другого нету! А Надя еще и учиться хочет на учителя!
– Дом мы продали! – сообщила тетя Надя. – Тебе твою долю привезли…
Родственники сидели за столом, на котором покоились остатки привезенных из Касимова гостинцев. Клавдия рассматривала бабушкину шаль и три фотографии – все, что осталось от ее матери. Рядом лежали пересчитанные деньги – ее доля за проданный дом.
Сестры напряженно ждали решения своей судьбы.
– Значит, так… – решила Клавдия – Живите, коль приехали!
Тетушки облегченно выдохнули и заулыбались.
– Я вам угол отгорожу. Столуемся отдельно. Как скажу – из дома вон, чтоб не мешали!
– Конечно, Клавочка! Мы понимаем! – заверили сестру приезжие.
Клавдия с сестрами передвигали на середину комнаты единственный шкаф, которому отводилась роль разделяющей стены. В стену был вбит здоровенный гвоздь, от него к шкафу протянута веревка. Клавдия закончила подшивать на швейной машинке «Зингер» занавеску, состоящую из двух кусков выцветшего ситца. Занавеску нанизали на веревку, и угол для сестер был готов.
Галя лежала на кровати в своем углу за такой же занавеской и старалась заснуть под негромкий разговор мамы и тетушек.
– Девка-то как на отца похожа. Просто вылитая! – шептала тетя Наташа.
– Руки такие же длиннющие и глаза его… бесстыжие! – поддакнула тетя Надя. – Не в наш она род!
– Руки что… – вздохнула мама, – вот характер… да! Его… Василия характер!
– Ох, намаешься ты с ней, Клавдия! – заохала тетя Наташа.
– Ничего, сломаем мы этот характер, – почему-то во множественном числе пообещала мама. – «Окать» отучила и характер переменю!
– А на кого выучить хочешь? – взволнованно спросила тетя Надя.
– На актрису. На кого же еще? – удивилась мать.
– Спаси Господь! – испугалась тетя Наташа.
Галя улыбнулась своей будущности и крепко заснула.
Был день, мама раздвинула занавеску в Галин «угол»:
– Доча, вставай! Вставай! Лежебока! Вставай! Иди на улицу, погуляй! – ласково попросила она.
Галя сползла с кровати, протерла кулачками глаза, вышла в комнату, натягивая через голову платьице.
– Здравствуйте, Антон Григорьевич, – поздоровалась она с крупным, значительным мужчиной, сидевшим за роскошно накрытым столом.
– Здравствуй, Галина, – снисходительно поздоровался мужчина.
И пока Галя быстро умывалась под жестяным рукомойником, мама поблагодарила Антона Григорьевича:
– Спасибо вам, Антон Григорьевич, за Галечку. Утвердили ее на парад физкультурников.
– Я знаю, – барственно отвечал Антон Григорьевич.
Мама быстро собрала бутерброды, налила стакан молока. С этим завтраком Галя вышла во двор, где на скамеечке сидели, лузгая семечки, ее тетушки. Посередине двора стоял огромный матово-серый «Паккард» с суровым шофером за рулем.
Галя присоединилась к тетушкам. Она ела бутерброды, запивала их молоком и мрачно смотрела на великолепный автомобиль, окруженный стайкой молчаливых мальчишек. Рядом со скамеечкой, в окнах полуподвала, из-за рядов горшечных гераней смутно виднелись бледные лица подвальных жильцов, с ненавистью любовавшихся невиданной машиной.
Послышались дребезжащие звуки жестяного колокола. Тетя Надя вынула из-под скамейки огромную бутыль в оплетке.
– Галька, керосин привезли! Сходи, купи. А стакан мы покараулим.
– Мама вам говорила, чтоб вы за керосином ходили, – буркнула Галя.
– Поговори еще у меня! – обрадовалась тетя Наташа.
– Яблоко от яблони недалеко падает! – со значением поддержала ее тетя Надя.
– Дармоедки! – мстительно сказала Галя и нехотя, зажав в кулаке мелочь, поплелась со двора.
У бочки с керосином змеилась длиннющая молчаливая очередь. Галя встала в самый конец очереди.
Когда она, согнувшись набок от тяжести бутыли, вернулась во двор, хмурый Антон Григорьевич усаживался в автомобиль. На тетушек, которые стояли у скамеечки как два солдата и радостно улыбались, он не обратил своего внимания.
– До свидания, Антон Григорьевич, – попрощалась вежливая Галя.
Антон Григорьевич отстраненно посмотрел на нее и, что-то буркнув в ответ, закрыл автомобильную дверцу. Мотор «Паккарда» взревел. Мальчишки бросились врассыпную, и чудо-автомобиль выехал со двора.
Клавдия лежала в кровати, укрывшись одеялом.
– Я посплю? – спросила она у вошедших сестер.
– Конечно, роднуша, – засуетились сестры. – Спи! Спи! Отдыхай! Что мы, не понимаем?
И они стали, стараясь не шуметь, убирать со стола.
Галя села рядом с маминой кроватью и стала смотреть ей в лицо. Мама спала, приоткрыв рот с искусанными губами, под дрожащими веками обозначились синие тени, кожа была покрыта красными пятнами. Галя вздохнула, положила руки между коленями и, сгорбившись, как старушонка, застыла, охраняя сон единственного родного ей человека.
А дальше была музыка! Громкие песни, исполняемые тысячами голосов! Сотни флагов! Громоподобные, с раскатистым эхом, крики «ура!».
Отобранные мальчики и девочки в пионерских галстуках, одинаковых белых панамках, белых же блузках и рубашках, в черных коротких штанишках, стояли у кремлевской стены позади Мавзолея, зажатые со всех сторон серьезными военными со множеством шпал в петлицах.
Дети видели только верхушки знамен, спортивных пирамид, представляющих живые, шевелящиеся танки, мартены, комбайны, а также сотворенные из папье-маше трактора, аэропланы и прочую технику, свидетельствующую о крепнущей советской индустрии.
Все это проплывало над головами почетных гостей, стоявших на гостевых трибунах – слегка приподнятых над брусчаткой Красной площади дощатых настилах – вдоль кремлевской стены.
Один из военных раздавал детям одинаковые букеты цветов, которые несли за ним в корзинах два стрелка НКВД. Еще один военный обходил детей с опросным листом:
– Номер пять! Кому подносишь букет? – спросил он пионера.
– Товарищу Ворошилову! – отвечал пятый номер.
– Номер шесть! Кому вручаешь букет? – продолжал он опрос.
– Товарищу Бухарину! – звонко отвечал шестой номер – рыженький серьезный мальчик.
– Смотри, не подведи! – погрозил пальцем военный.
– Н-н-не подведу! – краснея и заикаясь, обещал рыжий.
Номером седьмым была Галя.
Военный подошел к ней, обнял руками за плечи и, ничего не говоря, несколько мгновений смотрел ей в глаза.
Галя выдержала взгляд.
– Все знаешь? – тихо спросил военный.
– Все! – твердо ответила Галя.
– Не подведи! – погрозил он ей пальцем.
– Не подведу, – пообещала Галя и вдруг улыбнулась.
Военный еще раз внимательно посмотрел ей в глаза, провел руками по телу, обыскивая на всякий случай, и пошел дальше.
– Номер восемь! Кому вручаешь букет?
– Товарищу Кагановичу! – писклявым голосом отвечал восьмой номер.
С неба послышался рокот моторов.