– Куда? – спросил он подошедших корреспондентов.
– Вызваны приказом командира полка. Майор Туманов с сопровождающим, – доложил Туманов.
– Подождите, – приказал часовой, достал из кармана свисток и дважды свистнул.
– Значит, я сопровождающий? – мстительно спросил Миша. – Ладно, запомним.
Брезент отогнулся, и из блиндажа вышел капитан Шарафутдинов. Он холодно посмотрел на корреспондентов, потом – себе под ноги, потом – в сторону наступавших немцев и только после этого сказал:
– Я распорядился, чтобы вас отправили в расположение штаба армии первой машиной с ранеными.
– Нас должны были отправить ночью, – напомнил Туманов. – Мы бы хотели посмотреть бой.
– Здесь не цирк, – с ненавистью посмотрел на них Шарафутдинов, – смотреть не на что. Я распорядился. Идите к машине. Боец вас проводит. Ляшко, ко мне! – закричал он.
Откуда-то из-под земли, из невидимого хода сообщения появился боец с автоматом «ППШ»[75], который в начале войны был страшной редкостью. На ремне у бойца висели финский нож в ножнах и офицерский пистолет в кобуре. Потом, в следующие командировки на фронт и Туманов, и Миша узнают, что такое пижонство позволялось только бойцам разведрот.
– Проводи майора и старшего лейтенанта к машине с ранеными. Проследи, чтоб их посадили и чтоб они уехали, – так же, не глядя на корреспондентов, приказал Шарафутдинов.
– Товарищ капитан, – твердо сказал Туманов, – я хочу встретиться с командиром полка.
– Нет, – отрезал Шарафутдинов.
– Я все-таки прошу вас доложить командиру полка о моем желании встретиться с ним, – настаивал Туманов.
– Майор, езжайте. Там тяжелораненые ждут. – Шарафутдинов, не попрощавшись, повернулся и ушел в блиндаж.
Туманов некоторое время стоял у входа в блиндаж, потом повернулся и встретился взглядом с ухмыляющимся Ляшко.
– Следуйте за мной, товарищ майор, – предложил разведчик.
Уже в кузове грузовика, набитом тяжелоранеными, лежавшими на подстилке из вырванных с корнем пшеничных колосьев и беспрерывно кричавшими и стонавшими от нестерпимой боли, причиняемой тряской, Миша, держась обеими руками за борта, чтобы не вылететь на очередной яме, спросил у Туманова:
– Чего ты нарывался? Зачем тебе был так необходим этот страшила-полковник? Что такого необыкновенного ты хотел у него узнать?
– Хотел извиниться, – коротко ответил Туманов.
– Вот это да! – восхитился Миша. – Он нас чуть не расстрелял, заставил целый день окопы рыть! Я из-за него ни одного снимка не сделал, ты ни одной строчки не написал! И мы же перед ним еще и виноваты!
– И Шарафутдинов прав… – Туманов как будто не слушал Мишу, – не надо было говорить «посмотреть бой». Мы тем самым ставим сами себя в позицию равнодушных наблюдателей… попутчиков!
– Надо было сказать: «Разрешите погибнуть в бою!», тогда бы он нас оставил, – съязвил Миша.
– Стыдно! Стыдно! – продолжал Туманов. – И со Сталинской премией стыдно, и с земляными работами под конвоем! На двойку мы с тобой сработали! На единицу! Люди делают огромное, тяжелое, кровавое дело – воюют против сильного и жестокого врага. И делают это дело спокойно и достойно! А тут являются два столичных фендрика…[76] требуют машину, требуют особого к себе отношения… стыдно!
– Я тебе вот что скажу… – серьезно ответил Миша. – Если этот полковник и его капитан-татарин и дальше будут подобными темпами делать свое «кровавое, тяжелое» дело, то через месяц в действующей армии командиров не останется! Зачем он этих несчастных расстрелял? Дал бы по винтовке, поставил в окоп, чтоб хоть погибли от фашистской пули! А каждого, кто растерялся, смалодушничал, сразу к стенке ставить – это, знаешь ли, не только жестоко, но и не по-хозяйски! Да сделай ты что-нибудь! Помоги им! Страдают же люди! – закричал он санинструктору, пожилому сержанту, безучастно сидевшему у водительской кабины.
– Им помочь невозможно, – прокричал в ответ, чтобы быть услышанным за криками и стонами раненых, санинструктор. – У меня кроме бинтов ничего нет, – он похлопал по своей брезентовой сумке с красным крестом. – Потом, они тяжело раненные! – с ударением на слово «тяжело» пояснил он. – Им помочь могут только в медсанбате, а я им ничем помочь не могу. Вот у этого сепсис, похоже, начался – заражение крови… – он показал на солдата, метавшегося у его ног, – у того – потеря крови большая… – и он указал на раненого бойца, безжизненно болтавшегося на дне кузова.
Санинструктор нагнулся к нему.
– Вроде помер… – после короткого осмотра горестно заключил он. – Перевязать могу, а помочь только доктор сможет… хирург!
Постепенно из-за горизонта надвинулись облака, и небо стало темно-серым. Со всех сторон доносилась артиллерийская канонада. Казалось, война шла к ним со всех сторон. Начинало быстро темнеть.
– А далеко еще? – спросил Миша.
– Да нет. – Инструктор привстал и посмотрел вперед. – Сейчас дорога наверх пойдет, а там деревня будет, а в ней штаб и госпиталь полевой были… странно… – недоумевал он, – никого нет… ни машин, ни людей… Как вымерли все! И за всю дорогу никто не встретился…
Машина вдруг остановилась. Водитель, не торопясь, вылез из кабины и замер, вслушиваясь в далекую артиллерийскую стрельбу.
– Чего случилось? – спросил санинструктор.
– Отлить надо, – не оборачиваясь, ответил водитель, пнул сапогом переднее колесо и так же, не оборачиваясь, спросил: – Товарищ майор, я по малой нужде… разрешите?
– Пожалуйста, только быстрее, – разрешил вставший в кузове Туманов.
Водитель вынул из кабины какой-то сверток, перепрыгнул через канаву и скрылся в придорожном лесу.
Туманов и Миша спустились на землю – размять ноги.
– Может, там и баня есть? – мечтательно спросил у Туманова Миша. – С веником кленовым!
– Почему с кленовым? – удивился Туманов. – Я думал, в бане веники березовые.
– В бане разные веники! – многозначительно сказал Миша. – Каждый вид от своих хворей. Кленовый успокаивает, можжевеловый возбуждает, березовый чистит… если там баня есть… я тебя попарю! Санинструктор! – крикнул он оставшемуся в кузове дядьке. – Там баня есть? Не знаешь?
– Наверное, есть, – предположил санинструктор, – деревня же… должна быть. Куда он запропастился? Вы не знаете, как его зовут? – спросил он у корреспондентов.
Туманов пожал плечами.
– Водитель! – закричал санинструктор, сложив ладони рупором. – Водитель, давай назад!
Миша залез в кабину и начал сигналить. Он ожесточенно жал на клаксон до тех пор, пока Туманов не оторвал его руку:
– Аккумулятор посадишь.
– Поискать его? – предложил санинструктор.
– Не надо, – хмуро ответил Туманов, – не вернется он.
– Почему? – изумился Миша.
– Сбежал, – коротко ответил Туманов. – Я еще удивился… он, уходя, какой-то сверток взял.
– Чего сразу не остановил? – продолжал удивляться Миша.
– Подумал, что в нем какие-нибудь личные вещи… мыло, например, – оправдывался Туманов.
– Ну ты даешь! – хохотнул Миша. – У шофера мыло! Это то же самое, если бы он из кабины виолончель вынул! Кстати, как его фамилия?
Санинструктор скривился:
– Я и лица-то его не запомнил, не то что фамилию. Товарищи корреспонденты, вы машину водить умеете?
– Я – нет, – ответил Миша.
– И я не умею, – горько улыбнулся Туманов. – У меня жена машину водит лихо!
Санинструктор непонимающе посмотрел на него.
– Надо в деревню идти за подмогой. Шестеро еще дышат… стонут, а остальные… – Он слабо махнул рукой.
– Я схожу, – вызвался Туманов.
– Я с тобой, – решительно сказал Миша.
– Товарищ майор! – попросил сверху санинструктор. – Пускай товарищ старший лейтенант со мной останется… страшно одному.
– Останься, – приказал Туманов и пошел вверх по дороге.
Миша посмотрел ему вслед и полез в кабину грузовика, где начал рыться в шоферском тряпье, надеясь найти что-то съестное.
Туманов дошел до гребня пригорка и остановился. Деревня, наполовину сожженная и еще дымящаяся, была занята немцами. Бой, по-видимому, ушел дальше, а пока немцы обживали занятое село: ставили большие армейские палатки, на длинных шестах поднимали антенны радиостанций, кормили личный состав…
Село было забито разнообразной техникой. Бензозаправщики подъезжали к танкам, заправляя их топливом. Около большого колхозного сарая была развернута ремонтная база. Техники стучали кувалдами, восстанавливая гусеницы – самое уязвимое у танков место. Огромный гусеничный трактор, используемый для транспортировки тяжелых орудий, сейчас стаскивал в одно место разбитые советские грузовики, легковушки, танкетки и прочую оставшуюся после боя технику.
У крайнего, ближайшего к околице и к Туманову дома за большим дощатым столом сидели немцы, человек пятнадцать. Ужинали и пели. Пели слаженно, на разные голоса. «Немцы – народ объединяющей песенной культуры», – вспомнил Туманов где-то прочитанную фразу.
Весь этот пейзаж он наблюдал какие-то секунды и все-таки успел в эти мгновения заметить: немцы не рыли окопов – окопы им были без надобности. Они наступали!
– Немцы! – кричал, подбегая к грузовику, Туманов. – В деревне немцы!
– А наши? – тупо спросил Миша.
– Значит, окружили. То-то я подумал, навстречу никто не попался. Чего делать будем, товарищ майор? – жалобно спросил санинструктор.
– Уходить надо… – неуверенно сказал Миша.
– А эти? – кивнул в сторону раненых санинструктор и тут же испугался сказанного.
Туманов поставил ногу на заднее сдвоенное колесо грузовика, поднялся в кузов. Сейчас уже трудно было понять, кто жив, а кто умер. Он услышал хрип и встретился со взглядом полуобнаженного, в грязных кальсонах[77], бойца, лежавшего у самой кабины. Того самого, у которого санинструктор определил общее заражение крови.
Туманов забрался в кузов, сел на борт и тихо сказал: