Начальница трудбатальона сверилась со списками:
– Не вижу на них брони. Значит, подлежат мобилизации, как и все остальные.
– Это ошибка! Недоразумение! – решительно сказала Галина. – Я позвоню куда надо и все выясню. Слезайте! – приказала она тетушкам.
– Вы здесь не командуйте, дамочка, – посоветовала Галине начальница. – Никуда они не слезут! И вообще отойдите отсюда. Машины поедут – как бы ненароком не зашибить!
Она повернулась по-военному и пошла к головному грузовику, на ходу спросив у помощницы:
– Все?
– Все! – подтвердила помощница.
– Трогай! – крикнула тетка головной машине, и колонна начала двигаться.
– Когда вас обратно повезут? – крикнула Галина тетушкам.
– Ой, не знаем, Галечка! Ой, не знаем! – причитала тетя Наталья.
– А кто с Толиком? – кричала Галина.
– Клавдия с ним, Клавдия! – закричала тетя Наталья и замахала, прощаясь, полной ладошкой.
– Идем, идем, веселые подруги! – запел кто-то из женщин…
…и грузовики подхватили:
– Страна как мать зовет и любит нас!
Везде нужны заботливые руки
И наш хозяйский добрый женский глаз!..
– Твоя мать пришла, – сообщила Клавдия Толику. – Сестер видела? – спросила она.
– Да, – кивнула Галина.
– Мама! Мама! – подбежал к Галине сын.
И он открыл чемодан, который притащил с собою. Чемодан был набит игрушками.
– Молодец, – поцеловала его Галина, – но зачем же так много игрушек? Ведь мы не навсегда же уезжаем.
Галина присела рядом с ним на корточки.
– Давай разбираться… вот зачем тебе, например… – она сосчитала, – целых пять самолетов?
– Мы на море? – спросил Толик, закрывая чемодан и садясь на крышку.
– Нет, сыночек, мы поедем на север. Там моря нет, зато есть горы, – ответила мама, подымаясь.
– Есть известия о Туманове? – спросила Клавдия.
– Никаких. Будут звонить, если появятся. – Галина сняла с шеи ненавистный противогаз и бросила его на пол.
Толик тут же кинулся к нему, вынул страшную маску и стал натягивать ее на голову.
– Ты едешь с театром? Что решила? – спросила Клавдия.
– Нет. Я остаюсь, – ответила Галина.
– А нам с Иваном Николаевичем ты поручаешь заботы о твоем сыне?
– Мама, это ненадолго, – умоляюще попросила Галина. – Я вырву тетушек из рук этой гром-бабы и сразу же отправлю их к вам, в Свердловск, они снимут с вас все заботы!
Клавдия промолчала, глядя на внука, водрузившего на голову противогаз, потом спросила:
– Можно спросить у тебя… что ты намереваешься делать в Москве? Театр эвакуируется, киностудия уже уехала, рестораны закрыты, в Кремле приемов не дают… некому! Правительство ведь тоже уехало! Так что же ты будешь здесь делать?
– Я буду ждать его, – ответила Галина. – Что мне еще остается?
Площадь трех вокзалов была пуста. Ленинград был почти окружен, и потому в здании Ленинградского вокзала расположили воинскую часть. Часть была резервная. Прямо перед зданием вокзала солдаты бегали, ползали, отрабатывали приемы штыкового боя, которые им так и не пригодятся за все четыре года войны. Двери Ярославского были наглухо закрыты. Вокруг колючая проволока и часовые. Что таилось внутри Ярославского, не знал никто.
К единственному арочному входу на Казанский вокзал медленно двигалась очередь получивших разрешение на эвакуацию. Справа от входа солдаты охраняли гору чемоданов, корзин, перевязанных тюков. Внутрь вокзала пускали только с одним чемоданом и с одной сумкой, все остальное безжалостно отнималось и пополняло чемоданную гору. Люди плакали, умоляли, скандалили, но все было тщетно – один чемодан, одна сумка, два места.
Люди вскрывали свой тщательно упакованный багаж, перекидывали в один чемодан самое ценное и нужное, распихивали по карманам мелочи – трудно было расстаться со своим, трудами нажитым добром. Дошла очередь и до Галиной семьи.
– Раз, два… – сосчитал заскорузлым пальцем капитан-начальник патруля чемодан Клавдии и ее сумку, – три… Вы отъезжаете? – спросил он у Галины.
– Нет, – быстро ответила Галина, – тут игрушки моего сына, – она показала чемодан, который несла. – Вы разрешите…
– По два места на человека! В сторону! – прервал ее капитан. – Следующий!
– Я жена генерала Костомарова, заместителя начальника главного управления тылового… – начала объяснять женщина, следующая за Галиной.
– Два места! – прервал ее капитан. – В сторону! Следующий!
У чемоданной кучи Галина открыла чемодан Толика.
– Ну, выбирай! – улыбнулась она.
– Не хочу! – заплакал Толик. – Хочу на море!
– Толенька, сыночек! Ты уже большой, ты должен понимать, что надо ехать! Война ведь! Всем приказано из Москвы уехать… Чтоб не мешать военным сражаться за город!..
– Надо идти, – глухо сказала Клавдия.
Галина взяла из чемодана первую попавшуюся игрушку, сунула ее ребенку в руки. Толик отбросил игрушку в сторону и громко заплакал.
– Я приеду! Я скоро приеду к тебе! Очень скоро! Ты даже не успеешь соскучиться, как быстро я приеду! – уговаривала сына Галина.
Никто в очереди не обращал на них внимания. За два неполных месяца войны люди успели привыкнуть к чужому горю, к детским слезам, к женским истерикам.
– Я же взяла только самое необходимое! – плакала рядом генеральша Костомарова. – Теплые вещи, там же, говорят, холод адский! Что же делать, господи! – причитала она, перебирая вещи в трех открытых чемоданах. – У вас нет места? – обратилась она к Клавдии. – Вы не возьмете безрукавку? – она показала меховую расшитую безрукавку, – муж привез из Львова…
– Ну, все! – Клавдия оторвала рыдающего Толика от Галины, свободной рукой подхватила чемодан с сумкой и пошла ко входу в вокзал.
– Мама! – закричала Галина.
– Что еще? – недовольно повернулась Клавдия.
– Мама! – Галина кинулась к ней и даже не обняла, а схватила их, единственных родных и дорогих для нее в мире людей, и заплакала, освобождаясь от всех страхов, накопившихся в ее душе за военные месяцы, с тем, чтобы на их место пришли новые, которых будет так много, что к концу войны она перестанет удивляться вместимости человеческой души. – Прости меня! Прости за все! – просила она мать. – Прости!
И Клавдия не выдержала. Она изо всех сил пыталась не расплакаться, но слезы все равно потекли из ее глаз, смывая аккуратно наложенную тушь:
– Мне не за что прощать тебя. Ты всегда жила своим умом… – начала было сводить старые счеты Клавдия.
Но, почувствовав, что говорит не то, что нужно говорить здесь, посреди спрессованного человеческого горя, попросила:
– Приезжай! Только приезжай скорее! Как только разберешься с ним и с собой… приезжай! А за него… – она поцеловала уставшего плакать Толика, – не волнуйся!
Клавдия повернулась и пошла.
– Мама!..
Клавдия обернулась и вопросительно посмотрела на дочь. Но та и сама не могла объяснить этот вырвавшийся у нее крик…
– Ивану Николаевичу… привет передай, – сказала она.
– Спасибо, передам, – ответила Клавдия и скоро исчезла в плачущей черноте вокзального чрева.
Галина вернулась к чемодану с игрушками, закрыла его, села на крышку и закурила. У входа в вокзал раздался пронзительный женский вопль. Валерия Геннадьевна Костомарова ни за что не хотела расставаться со своими вещами и теперь пыталась силой прорваться внутрь. Осатаневший капитан вырвал из кобуры «наган» и несколько раз подряд выстрелил в воздух.
Галина откинула папиросу, взяла чемодан и пошла прочь от вокзала. Прошла мимо нескольких, сидевших на корточках, почти одинаковых по одежде и тусклости мужичков в низко надвинутых кепках, с жадной надеждой смотревших на чемоданную гору, вернулась обратно, поставила у подножья чемоданной горы свой чемодан и ушла теперь окончательно.
На Чистопрудном, около закрытого книжного магазина, ее нагнал старик с увесистым портфелем.
– Книжками не интересуетесь? – вполголоса спросил он.
– Чем? – не поняла Галина.
– Книжками, – повторил старик. – У вас лицо интеллигентное…
– А что за книги? – не понимая, что все-таки хочет от нее этот человек, спросила Галина.
– Нужные книжки, – так же вполголоса и оглядываясь, начал рассказывать продавец, – современные! Академик Тарле[84] «1812 год», «Воспоминания» Коленкура, адъютанта Наполеона, как раз про вступление двунадесяти языков в Москву. Ключевский, «Смутное время» – это про то, как поляки Москву взяли…
– Я требую, чтобы вы немедленно оставили меня в покое! – бросила на ходу Галина.
– Простите! – испугался старик. – Это мои книги, из моей библиотеки… я думал, интеллигентное лицо… что вас заинтересует… простите!
Дома Галина наудачу открыла купленную все-таки книгу и прочла начало абзаца:
– «…по приказу Наполеона сжигались все деревни, села, усадьбы, через которые проходили войска. Но, начиная с Можайска, и сжигать было почти нечего: так страшно были уже разорены…»
Она перевернула несколько страниц и снова прочла первое, что попалось на глаза:
– «…уже в начале войны для русского народа стало вполне ясно: в Россию пришел жестокий и хитрый враг…»
Галина швырнула книгу через всю комнату в угол.
– Академик! – бормотала она. – «Жестокий и хитрый враг»! А какой он еще бывает? На то он и враг, чтобы быть хитрым и жестоким!
По всему городу завыли сирены. Галина накинула на плечи приготовленную шубку, взяла сумку с провизией и вышла из квартиры.
Жильцы дома неспешно спускались в подвал, где было оборудовано бомбоубежище. К воздушным тревогам уже привыкли. Это в первые дни бомбежек все бежали сломя голову в подвалы, а потом долго боялись покидать их, иногда дожидаясь следующего налета.
В подвале жильцы сидели на стульях и креслах, заранее принесенных из квартир. Галина расположилась в своем кресле, под номером своей квартиры, написанном мелом на стене. Рядом стояли стулья для тетушек и маленький стульчик со столиком для сына. На столике остались цветные карандаши и коробка пластилина. Тут же, у стены, стояли тетушкины тюфяки.