Где-то недалеко тяжело бухнуло, и лампочки под потолком подвала начали раскачиваться на шнурах. Но в бомбоубежище по-прежнему играли в шахматы, ели, дремали, читали книги… Галя тоже включила карманный фонарик и стала рассматривать картинки принесенного с собой Тарле.
В подвал спустилась артистка Любовь Соколова – тоже в накинутой на плечи шубе. Постояла у входа, пока глаза привыкли к тусклому освещению. Осмотрелась, увидела Галину, подошла к ней.
– Галечка! Сто лет вас не видела! Как вы?
– Здравствуйте, Любовь Ивановна. – Женщины поцеловались. – Сына утром отправила с мамой.
– Куда? – села рядом Соколова.
– В Свердловск. А вы как? Как Григорий Платонович? – спросила в свою очередь Галина.
– Гриша поехал в кинокомитет. Мы в пятницу уезжаем в Алма-Ату. Его попросили быть худруком боевых киносборников, – рассказывала Любовь Ивановна. – Там создается объединенная тыловая киностудия. И вы знаете, кого назначили ее руководителем? – брезгливо поджала губы Соколова.
– Кого? – заинтересовалась Галина.
– Этого алкоголика… хама трамвайного – Ваньку! – негодуя, поведала Соколова. – А вы когда уезжаете и куда?
– Я остаюсь, – ответила Галина.
– Как! Вы что? – Соколова перешла на шепот. – В Москве нельзя оставаться! Ни в коем случае!
– Вы думаете, что Москву возьмут? – так же прошептала Галина и тут же поправилась: – Оставят…
– Этого я не знаю… – отмахнулась Соколова, – но знаю доподлинно, что существует приказ всех оставшихся в Москве актрис и актеров записывать в концертные бригады и отправлять на фронт для поднятия боевого духа в действующей армии.
Соколова ближе подвинулась к Галине. Оглянулась и тихо продолжила рассказ:
– Ансамбль Моисеева выехал… несколько артистов сразу погибли под артобстрелом, а трех танцовщиц изнасиловали! И вообще, каждая приехавшая на передовую актриса рассматривается как куртизанка[85]! Генералы и полковники напрямую предлагают невообразимые вещи! Более того, требуют и угрожают!
Взволнованная Любовь Ивановна закурила длинную английскую папиросу.
– Могу я попросить вас не курить? – обратился к ней пожилой мужчина, который коротал время тем, что втыкал в карту европейской части СССР красные и черные флажки, обозначая тем самым линию фронта.
– Почему мне не курить? – высокомерно спросила Соколова.
– Я не выношу табачного дыма, – сердито пояснил мужчина.
– А я не выношу плохо воспитанных стариков! – ответила Любовь Ивановна и отвернулась от подвального стратега.
Старик пошел к выходу, жаловаться дежурному по бомбоубежищу – неказистой тетке в черной шинели.
– Уезжайте немедленно! – продолжала Любовь Ивановна. – Ваш театр эвакуировался?
– Да, в Ташкент, – Галина тоже достала из сумочки папиросы.
– Ну вот! А то поехали с нами в Алма-Ату, – предложила Соколова. – Вас, дорогая моя, направят туда, куда вы захотите, – вы же все-таки Коврова!
– Я не могу ехать. Я жду мужа, – призналась Галина.
– Вашего драматурга? – удивилась Любовь Ивановна. – Где он?
– На фронте, в командировке… и о нем нет известий вот уже больше месяца, – заплакала Галина.
– Вот как! Я не знала, – извинилась Соколова. – И что… совсем никаких известий?
– Совсем, – подтвердила Галина. – Я была в «Красной звезде», и там ничего не знают.
– Я вам помогу, – решительно сказала Любовь Ивановна.
– Как? – удивилась Галина.
– Сейчас закончится тревога, и мы поедем к медиуму.
– К кому? – переспросила, всхлипывая, Галина.
– К ясновидящей! К ней сейчас вся Москва в очереди. Жены генералов, вдовы… жену Кагановича постоянно у нее встречаю… – с удовольствием рассказывала Любовь Ивановна.
– Она-то что хочет узнать? – поразилась Галина. – Жена Лазаря Моисеевича?
– То же, что и все! – прошептала Соколова. – Победят нас немцы или нет.
Заметив сомнение в глазах Галины, поспешила рассказать:
– Я тоже поначалу в медиумов не верила, но когда пропал наш Микки, убежал от домработницы на прогулке, она точно указала место, где мы его и нашли.
«Угроза воздушного нападения миновала – отбой! – прохрипел репродуктор голосом диктора Левитана. – Граждане, отбой воздушной тревоги!»
– Пойдете? – спросила, вставая, Соколова.
– Пойду, – согласилась Галина.
– Тогда вы идите к себе, возьмите фотографию вашего мужа и какую-нибудь его вещь.
– Вещь? Зачем? – робко поинтересовалась Галя.
– Фотография затем, чтобы перед глазами Самарры был его образ, а вещь, чтобы установить материальную связь в астральном движении к его телесной оболочке, – четко пояснила Любовь Ивановна.
– Что за имя – Самарра? – удивилась Галина.
– Какое-то древнее, восточное. Она не то гречанка, не то турчанка… возьмите побольше денег, она дорого берет, – посоветовала известная актриса, – или серьги, или кольцо, она принимает драгоценности. У вас машина?
– Нет. Я сдала, – ответила Галина.
– Зря! – хмыкнула Любовь Ивановна. – На стоянке в Текстильщиках личные машины сотнями стоят. На них ни шоферов, ни бензина нет. Вы бы спросили меня, – расстроенно покачала головой Любовь Ивановна. – Хорошо. Идите домой, я вызову машину и, когда она придет, позвоню вам.
В квартире Галина сунула в сумочку фотографию Туманова с дарственной надписью и вдруг поняла, что никаких других тумановских вещей у нее нет. Она на всякий случай проверила ящики комода, платяной шкаф… В доме не было ни одной его вещи – Туманов ушел из дома во всем немногом, что на нем было.
– Да! – прокричала Галя в трубку зазвонившего телефона. – Сейчас спускаюсь!
Она выдвинула нижний ящик трюмо, на самом дне которого под кружевными воротничками, вуалями, перчатками покоилась большая палехская шкатулка. В шкатулке лежали вещи Анатолия Коврова. Его письма, конспекты, по которым он учился в академии РККА, наградной пистолет, его стихи, переписанные Тумановым, и его часы, которые передал ей Костецкий.
Галина схватила часы и сунула их в сумочку к фотографии Туманова.
В машине Любовь Ивановна передала Галине пакет.
– Это вам… почитайте. Очень любопытно и очень современно. Вы не представляете, с каким трудом мы достали эту книжку.
– Спасибо, – поблагодарила Галина.
Она развернула бумагу…
…Академик Тарле, «1812 год» – значилось на обложке.
– Читали? – встревожилась Соколова, увидев, как сжались губы Галины.
– Нет, – ответила Галина.
– Почитайте, – посоветовала Соколова, – там тоже… патриотизм! Патриотизм! А барышень, дочерей помещика, крестьяне в свои телеги не брали! Барышни на коленях умоляли, не хотели под французов попасть… а они не брали! Смеялись! Им забавно было видеть, как барышни на коленях стоят!
– Любовь Ивановна… Даже не знаю, как вас благодарить… – задумчиво сказала Галина. – Вы сегодня просто осыпали меня благодеяниями.
– Я понимаю, – кивнула Соколова, – вы думаете, с чего это вдруг? Живем в одном доме, только здороваемся, встречаемся в основном на премьерах и приемах… и вдруг такая расположенность…
Она продолжила после того, как машину остановил для проверки документов очередной патруль. Соколову не узнали – она скрыла лицо под полувуалью.
– И вообще, актрисы не дружат. Тем более актрисы такого уровня, как мы с вами. Но дело в том, моя дорогая, что сейчас мы должны держаться друг друга. Иначе съедят! Слопают без остатка! Припомнят все – успех, неосторожно сказанное слово, мимолетно брошенный взгляд! Все, что раньше хранилось за музейным стеклом, теперь, как им кажется, можно будет потрогать своими грязными лапами, а можно и поломать, если захочется! Но это им только кажется! – с угрозой закончила Любовь Ивановна.
Женщина-медиум была худа, черна и беспрерывно курила. Соколова представила Галину, называя ясновидящую Самарочкой, и вышла, оставив их наедине. Ясновидящая протянула Галине руку – узкую, холодную и твердую.
– Кого хотите искать? – устало спросила она.
– Мужа, – ответила Галина.
– Он пропал? – продолжила опрос ясновидящая.
– Да.
– На фронте, – покачала головой ясновидящая.
– Да.
– Давно?
– Уже больше месяца.
– Двести рублей, – сказала ясновидящая.
Галина вынула из сумочки деньги, фотографию и часы. Ясновидящая разложила все это у «магического шара».
– Фаина!
Из-за бархатной шторы, скрывающей дверь в другую комнату, вышла женщина с недобрым взглядом и, щелкнув выключателем, погасила свет. Шар постепенно заполнился синеватым сиянием. Ясновидящая равнодушно всмотрелась в него и снова позвала:
– Фаина!
Женщина включила свет. Шар погас.
– Этот погиб… и давно, – показала она на часы Коврова. – А вот этот жив, – ткнула пальцем в фотографию Туманова ясновидящая. – Зачем ты мне принесла вещи от двух разных людей? – вдруг резко спросила она, будто очнувшись. – Фаина! Проводи!
Галина и Любовь Ивановна вышли в прихожую, где на стульях дожидались своей очереди дамы в вуалях.
Галина была бледна и едва дошла до свободного стула. Здесь чувства оставили ее. Очнулась она от того, что Фаина брызгала ей на лицо воду из графина.
– Как вы, моя дорогая? – склонилась к ней Соколова. – Может быть, врача?
– Только не сюда, – скрипучим голосом предупредила Фаина.
Галина не дала Любови Ивановне ответить:
– Не нужно. Спасибо. Помогите мне выйти на воздух.
Она оперлась о руку новоявленной подруги, и они вышли из квартиры.
В скверике, неподалеку от флигеля, она отдышалась. Достала из сумочки папиросу и, закурив, судорожно и глубоко затянулась.
– Что произошло? – осторожно спросила Соколова.
– Это Толины часы, – сказала Галина, достав их из сумочки.
– А Кирилл?
– Кирилл жив…
– Вот как! – задумчиво сказала Соколова. – Вы знаете, а ведь я до конца не верила в ее дар, – вдруг призналась она.
– А Микки?
– А что Микки? – пожала плечами Соколова. – Понятно, что породистого мопса рано или поздно украдут. Тем более у дуры-домработницы. А торгуют крадеными собаками на птичьем рынке… где же еще?