– Тамара, готовь раствор и добавь в него грамма четыре гидрохинона. Надо контрастность увеличить. И скажи ксилографу[91], чтоб был наготове… работы сегодня будет уйма!
– У нас каждый день работы – больше, чем уйма, товарищ Могилевский, – весело ответила лаборантка.
Сталин принимал доклад Генерального штаба о положении дел на фронтах.
Докладывали в устроенном для Сталина специальном кабинете-бункере, построенном на глубине под ближней дачей.
Докладывал начальник Генерального штаба Шапошников:
– На рубеже Согулякин – Паратово нашему четвертому гвардейскому корпусу противостоит вражеский корпус «эф». Против корпуса «эф» в составе третьей и тринадцатой танковых армий задействованы также пятый гвардейский кавкорпус[92] генерала Лобанова и танковая группа генерала Сальникова… – тут Шапошников осторожно замолчал.
– Почему замолчали, товарищ Шапошников? – недобрым голосом вопросил Сталин.
– Извините, товарищ Сталин. Есть реальная, подтвержденная разведкой опасность, что при контрнаступлении немцев возможно их вклинивание в стык между позициями корпуса генерала Лобанова и группой генерала Сальникова, что может открыть коридор в направлении Москвы.
Шапошников закончил и в ожидании замер с указкой у карты.
Сталин молчал.
– Поэтому, товарищ Сталин, нужна директива Генерального штаба на перемещение второй армии западнее, на рубеж Саперово – Ситники Юго-Западного фронта, – продолжил Шапошников.
– Подготовьте директиву, – произнес наконец Сталин.
– Слушаюсь, товарищ Сталин, – мягко ответил Шапошников, на пухлом лице которого невзгоды и волнения первых дней войны, казалось, не оставили никакого следа.
– А сейчас я хочу спросить начальника Главного политического управления Красной армии товарища Мехлиса о моральном состоянии бойцов и командиров Красной армии, – повернулся Сталин и в первый раз посмотрел на Мехлиса, который сделал несколько шагов по направлению к нему.
– Морально-политический уровень, – бодро доложил Мехлис, – и боевой дух в сражающихся частях очень высок, товарищ Сталин!..
– За счет чего?
– За счет того, что Политупром[93] РККА проводится в этих целях огромная работа. В частях и соединениях постоянно проводятся политинформации, партийные и комсомольские собрания, проходят встречи с тружениками тыла, колхозниками и рабочими. Регулярно на передовую выезжают фронтовые бригады, составленные из лучших артистов…
– Почему же так получается… – прервал Мехлиса Сталин, – мы отступаем, а дух высокий? Непонятно. Дух высокий, когда армия наступает. Это понятно. А у нас армия отступает, а боевой дух, как утверждает товарищ Мехлис, высокий.
– Потому, товарищ Сталин, – отрапортовал Мехлис, – что это советский солдат!
– А что, советский солдат – дурак? – спросил председатель Комитета обороны, – ему все время весело и хорошо? Отступает и веселится при этом? Так ли, товарищ Мехлис?
Мехлису стало душно, и у него запотели очки. Он снял их, достал из кармана френча платок и начал протирать стекла, лихорадочно соображая, что сейчас надо сказать. Но сказать ему не дали.
– Что за артисты на фронт ездят? – вдруг спросил Сталин.
– Огромное количество артистов высказали желание ездить на фронт в составе фронтовых концертных бригад. Вот недавно на фронт ездила народная артистка Коврова, – желая сделать Сталину приятное, добавил Мехлис.
Сталин поднял голову.
– Вы знаете, кто такая артистка Коврова? – спросил он.
– Нет, – испугался Мехлис, – то есть… я ее знаю, конечно…
Мехлис окончательно запутался и замолчал.
– Актриса Коврова – народное достояние! – значительно сказал вождь. – А вы ее на фронт посылаете. А если немцы захватят артистку Коврову в плен? Вы об этом подумали? – свирепел вождь. – Солдат попадет в плен – мы его заменим, генерал попадет в плен, мы и ему найдем на смену другого. А кто заменит советскому народу артистку Коврову? – сверкнул желтым глазом Сталин. – Вы, товарищ Мехлис?
Сталин помолчал.
– Заводы эвакуируем. Музеи эвакуируем. Центральный банк эвакуируем, а про людей не помним. Немедленно эвакуировать товарища Коврову в глубокий тыл. Пускай она там снимается в кино.
И, уже отвернувшись от Мехлиса, прибавил:
– Там от нее намного больше пользы будет.
Глава 7О бегстве, в котором нужно знать, откуда бежишь, куда, к кому и зачем
– Я никуда не поеду! – кричала Галина председателю Комитета по делам искусств, перегородив ему вход в квартиру.
– Галина Васильевна! – председатель попытался протянуть ей бумагу с печатным текстом.
– Нет! Уберите ногу, я дверь закрою! – Она попыталась закрыть входную дверь.
Но председатель держался крепко, как на последнем рубеже.
– Я никуда не поеду! Это мое последнее слово. Поищите себе другую актрису, которая с коклюшными обезьянами и спившимися чечеточниками будет перед пьяными полковниками изгаляться! – Галина опять рванула на себя дверь.
– Вы про концерты подумали! – обрадовался председатель комитета. – А я совсем по другому вопросу, Галина Васильевна!
– По какому? – насторожилась Галина.
– По вопросу вашей эвакуации из Москвы, – протянул ей бумагу председатель.
– Еще не легче! – возмутилась Галина. – Что вы мне суете? – обратила она наконец внимание на бумагу с печатью.
– Это распоряжение о вашей эвакуации, – в руке председателя помимо бумаги каким-то непостижимым образом оказалась автоматическая ручка.
– Вы не можете мною распоряжаться! – возмутилась Галина. – Я не крепостная вашего комитета! В эвакуацию не поеду!
– Галина Васильевна! – взмолился председатель. – Но как же это? Почему? Любовь Ивановна Соколова уже в эвакуации, и давно, театр ваш тоже эвакуирован в полном составе, и МХАТ со Степановой и Тарасовой в эвакуации, по кинематографу эвакуированы: Ладынина, Смирнова, Федорова, Окуневская, Жеймо… да все эвакуированы! Галина Васильевна… одна вы остались.
– Я никуда не поеду, – успокоившись, повторила Галина, – у меня муж с фронта вернулся.
– Товарищ Туманов вернулся! – обрадовался председатель. Он обернулся и, убедившись, что никто не видит, мелко перекрестился. – Слава богу! – искренне шепнул он.
Галина внимательно наблюдала за переменой его настроений. Этот прожженный, никого не любящий человек обладал редким даром убеждать всех в своей искренности.
– На кого вы там оглядываетесь? – насторожилась Галина.
Она вышла на лестничную площадку. За спиной председателя появились три молодых румяных лейтенанта с нашивками младших политруков на рукавах гимнастерок.
– Это кто? – испугалась Галина.
– Это? – удивился председатель. – Это так… вещи помочь снести… грузчики! – улыбнулся он.
Лейтенанты не улыбнулись.
Галина молча пошла к телефону.
– Галина Васильевна! – предупреждая ее звонок, заторопился председатель. – Это распоряжение не мое, это распоряжение начальника Главного политического управления Красной армии товарища Мехлиса Льва Захаровича, а ему в устной форме приказал вас эвакуировать сам товарищ Сталин.
– Почему товарищ Сталин приказал меня эвакуировать? – медленно положила трубку на аппарат Галина.
– Меня не было на том совещании, но товарищ Мехлис передал мне, что товарищ Сталин сказал, что вы народное достояние и вас нужно перевезти в безопасное место, где вы смогли бы продолжать спокойно работать, – пояснил председатель, – вам предоставлен пассажирский самолет, – добавил он.
Галина посмотрела на сочувствующую и серьезную физиономию сталинского посланца, снова взяла трубку и набрала номер:
– Девушка, пятнадцать тридцать два, капитана Туманова… его жена.
– Товарищ генерал-майор, разрешите мне съездить домой, – попросил Туманов главного редактора «Красной звезды».
– Причина? – удивился Берг.
– Личная, товарищ генерал-майор, – мрачно ответил Туманов, не выносивший любого вторжения в его отношения с Галиной.
– Вы же только позавчера вернулись? – удивился Берг. – Сутки были дома… и уже личная причина!
– Мне нужно, товарищ генерал-майор, – упорствовал Туманов.
– Вы не сдали мне работу, – напомнил Берг.
– Я сдам. Я успею, – все больше мрачнел Туманов.
Берг разглядывал его с каким-то медицинским любопытством, как врач пытается по цвету белков определить наличие желтухи у пациента.
– Три часа, – изрек он, подписывая пропуск.
– Спасибо товарищ генерал-майор, – поблагодарил Туманов, принимая пропуск.
– Три часа, конечно, мало… – продолжил Берг, – но постарайтесь за это время решить все свои проблемы на ближайшее обозримое будущее. Вы на казарменном положении и когда закончите эту работу, будете снова направлены в действующую армию.
– Я знаю, – сухо ответил Туманов. – Разрешите идти?
– Идите, – отпустил его Берг.
– Я не хочу никуда ехать. Я хочу быть с тобой, – шептала Галина, – ты это понимаешь?
– Понимаю, – уныло ответил Туманов, – подожди.
Он вышел из комнаты в коридор, где томились ожиданием председатель комитета и три румяных лейтенанта.
– Товарищи, хотите чаю? – спросил он.
– Спасибо, – отказался председатель, – товарищ Туманов, самолет ждет! – Он показал Кириллу большие наручные часы: – Спецрейс!
– Я понимаю! – Туманов сделал шаг к дверям в комнату, но тут же вернулся. – Все-таки выпейте чаю! – почти приказал он. – Наталья Михайловна, напоите товарищей чаем, – распорядился он.
– Проходите, пожалуйста! – пригласила высунувшаяся из кухни тетушка.
– Спасибо, – еще раз поблагодарил председатель. – Пошли, – зло приказал он лейтенантам и пошел на кухню.
Лейтенанты сняли наконец фуражки и потопали за ним.
Туманов достал из нагрудного кармана гимнастерки трубку, зажал черенок зубами и вошел в комнату.