– Нет. Она с какого-то момента в ваших взаимоотношениях перестала делиться со мной, – поведала Галина.
– Дура она, – налил себе Костецкий. – Будешь? – он протянул термос Галине.
– Нет, – отказалась Галина, – хватит. А почему она дура?
– А потому что она сразу захотела как у вас с Толиком. Чтоб сразу все! И чтоб так же красиво, и чтоб машина непременно красного цвета была… Как у Гальки, – печально рассказывал Костецкий, – ну, я подумал… да и предложил ей машину красного цвета, чтобы в обмен она меня в покое оставила.
– А она? – спросила Галина.
– Отказалась.
– От машины? – удивилась Галина.
– От того, чтоб меня в покое оставить, – мрачно уточнил Костецкий, – спасибо, война началась, я теперь все время в воздухе, на землю почти не опускаюсь… а до войны от нее проходу не было… уж как я замучился.
– Садимся, товарищ генерал-лейтенант? – высунул голову из пилотской кабины Козик. – Полчаса прошло.
– Садись! – махнул на него рукой командующий третьей воздушной армией транспортной авиации. – Пиявка она… Таська твоя! Хищница!
– Не печалься… – Галина погладила летчика по обритой голове, – я тебе другую найду.
– Только не актрису, – сердечно попросил Костецкий.
– Дрессировщицу, – предложила Галина, – я недавно познакомилась с дрессировщицей.
– Во! – обрадовался Костецкий. – Годится! Мужественная наверняка девушка. А кого дрессирует?
– Обезьян, – мило улыбнулась Галина.
– Не изменилась! – заорал счастливый Костецкий. – Ну ни чуточки не изменилась! – и полез через стол целоваться.
Самолет лихо подкатил к мокрым генералам.
Первым по трапу спустился Костецкий. Каждому отдал честь, с каждым поздоровался за руку. Был очень серьезен. От него пахло мускатным орехом и неприятностями.
Стрелки под ручки сгружали растрепанных тетушек.
– Останетесь здесь. С Клавдией, – втолковывала им Галина. – Я как устроюсь, напишу.
Измотанные перелетом тетушки не возражали. Генералы заторопились по своим автомобилям.
– Экипаж! – гаркнул Костецкий.
Экипаж мгновенно выстроился перед ним.
– Хранить товарища Коврову как зеницу ока! – приказал он. – По прибытии немедленно сообщить мне!
– Есть! – радостным хором ответили пилоты.
Галине стало хорошо от той любви к своему командующему, которую просто излучал экипаж «среднего бомбардировщика».
К самолету подкатил бензозаправщик. Аэродромные солдаты потянули под крылья шланги.
– Тетушек ко мне в машину, – распорядился Костецкий. – Не бойся, доставлю в чистом виде, – пообещал он, подходя к Галине. – Ну, давай, что ли, прощаться? – предложил он.
И, раскрыв свои огромные, длинные руки, обнял Галину.
– Если что… найди меня, – попросил он, – я мозги любому вправлю!
Он поцеловал ее и пошел к машине, не оборачиваясь. Широким, беспощадным шагом сильного, уверенного в себе и в тысячах зависящих от него людей человека.
Галина мгновенно вспомнила эту походку. Точно так же шел от ее машины под немецким артобстрелом генерал Павловский.
– Двадцать минут, товарищ Коврова! И будем взлетать! – сообщил ей пробегавший мимо маленький пилот с обезьяньим лицом.
Галина подошла к крылу, заметила на нем поблескивающие царапины, наклонилась к закрылку и, шевеля губами, стала читать едва различимые буквы.
– Пусть прокляну впоследствии
Твои черты лица,
Любовь к тебе как бедствие,
И нет ему конца.
Нет друга, нет товарища,
Чтоб среди бела дня
Из этого пожарища
Мог вытащить меня.
Отчаявшись в спасении…
…закрылки поднялись, да так и остались в таком положении, лишив Галину возможности читать дальше.
– Товарищ Коврова! Готово! Заходите, пожалуйста! – позвал ее из самолета маленький пилот.
Галина, пятясь, не отрывая взгляда от закрылка, пошла к самолетному трапу. Загрохотали все четыре мотора бомбардировщика, закрутились пропеллеры, рассекая дождевые струи… поток воздуха и воды обрушился на Галину. Маленький летчик спрыгнул на землю и почти силой увел ее в самолет.
Сталин смотрел трофейную хронику, немецкий киножурнал «Ди Дойче Вохэншау»[97]. Огромные, уходящие за горизонт толпы советских военнопленных. Идущие по ржаному полю с поднятыми руками солдаты и командиры Красной армии. Оборванные, небритые, доведенные до скотского состояния военнопленные дерутся за куски хлеба, которые через колючую проволоку бросают им немцы…
С неожиданной прытью Сталин вскочил с кресла и, обернувшись к окошкам кинобудки, закричал сиплым тонким голосом:
– Кмара! Кмара! Вирис швилебо! Ра гиндат ром гами сакхмэ![98]
Присутствующие на просмотре вжались от ужаса в свои кресла. Никто и никогда доселе не видел Сталина орущим. Никто не мог предположить, что это старческое подагрическое тело способно на столь резкие движения.
Первым опомнился Берия – единственный, кто понял, что проорал вождь. Он вскочил и замахал в луче кинопроектора руками:
– Хватыт! Хватыт! Твою мат! Перекратыт! Перекратыт!
Проектор выключили. На мгновение в зале стало темно. Потом зажегся свет. На Сталина было страшно смотреть… Он был похож на мелкое хищное животное, загнанное в угол клетки, чующее неминуемую гибель и последний раз в своей жизни шипящее, скалящее клыки в отчаянной попытке напугать своих мучителей.
– Уйдите, – приказал он.
Генералы и члены политбюро мгновенно и неслышно исполнили приказ, стараясь не смотреть на вождя.
В кинобудке что-то слабо звякнуло. Сталин подошел к стене, в которой были прорублены проекционные окна, встал на стул и заглянул в окошечко: киномеханик и начальник его охраны генерал Поскребышев поднимали с пола упавшие коробки из-под пленки.
Сталин смотрел на них через двойные стекла проекционного окна. Механик и Поскребышев, загипнотизированные его взглядом, замерли с коробками в руках.
Сталин молчал.
Наконец они поняли, что значил этот взгляд, и вышли из кинобудки, так и не выпустив коробок из рук.
Теперь, когда он остался один, можно было не сдерживаться. Со Сталиным случилась падучая. Он выл, метался по кинозалу, стучал морщинистыми кулачками по стене, пинал ногами, обутыми в хромовые[99] сапожки, огромные кресла, выл, шипел, захлебываясь пенистой слюной, и беспрерывно кричал по-грузински. Сквозь гортанные, клокочущие звуки языка Важа Пшавела[100] прорывался грязный тюремный русский мат.
В приемной у кинозала томились ожиданием выгнанные Сталиным генералы и члены политбюро. Генералы отдельно, члены политбюро отдельно. Наркомы старались же, наоборот, раствориться среди остальных. Из-за двойных дверей, обитых черной кожей, не доносилось ни звука.
– Лаврентий, – подошел к Берии Молотов, – что сказал товарищ Сталин? – Молотов кивнул в сторону кинозала.
– Ничего, – огрызнулся расстроенный Берия.
Сталин устал. Дополз до кресла, рухнул в него, когда отдышался, поднял телефонную трубку и приказал:
– Товарища Берию ко мне.
Осторожный Берия сначала заглянул в кинозал и только потом всунул в щель не до конца открытой двери свое тело. Открыть дверь полностью он почему-то побоялся.
– Как ты? – тихо спросил он, оставаясь у двери.
Сталин не ответил. Берия стоял у дверей, тревожно поглядывая на вождя.
– Позор, – проскрипел Сталин.
– Что? – не расслышал Берия.
– Они все должны были зарезаться, но не сдаваться, – указывая пальцем на экран, продолжал Сталин.
– Сволочи, – подтвердил Берия.
Сталин, тяжело дыша, смотрел на Берию.
– Что? – опять встревожился нарком внутренних дел.
– Сколько человек перешло на сторону врага? – спросил, подбирая слова, Сталин.
Берия знал, что Сталин по несколько раз перепроверял любую информацию, поступающую к нему от ближайших соратников, маниакально полагая, что все его обманывают. С другой стороны, именно наркомат внутренних дел, по логике того же Сталина, отвечал за переход на сторону врага военнослужащих, и, спрашивая, Сталин наверняка знал, сколько советских солдат с начала войны попали в плен, а сколько сдалось добровольно.
Но пугать в таком состоянии Сталина реальными цифрами было равносильно самоубийству, и Берия, покрывшись потом – вонючим, как моча, решил назвать количество солдат, добровольно перешедших на сторону противника, – то есть ту статистику, которая непосредственно касалась его ведомства:
– Беври, титкмис нахевари милиони[101], – виновато сказал он.
– Полмиллиона! – повторил Сталин. – За три месяца полмиллиона! Почему они переходят на сторону немцев? – спросил Сталин.
Берия замер.
– Почему? Как ты думаешь? – повторил он.
– Я не знаю, – признался Берия, – сам все время об этом думаю!
– Они сдаются в плен потому, что не верят в нашу победу! В то, что мы можем победить, – с угрозой произнес Сталин. – А почему они не верят в нашу победу, а верят в победу немцев? – продолжал он.
Берия благоразумно молчал.
– Потому что никто не укрепляет в них веру в нашу победу, – мрачно подытожил Сталин, – это война не только армий, артиллерии, авиации, танков! Это война в первую очередь идеологий! Позовите товарища Молотова!
Берия высунул голову в приемную.
– Вячеслав Михайлович! – поманил он пальцем Молотова.
Молотов вошел в кинозал. Вслед за ним просочился стенографист в чине старшего сержанта войск НКВД – если Сталин звал председателя Совета народных комиссаров, это значило – будут распоряжения, которые подлежали обязательному стенографированию.
– Слушаю, товарищ Сталин, – тихо сказал Молотов.
– Это пропаганда, – ткнул пальцем в сторону экрана Сталин, – у них есть пропаганда, а у нас нет! Я еще в тридцать девятом году говорил, что у немцев есть министерство пропаганды, которым руководит… – Сталин забыл фамилию гитлеровского министра.