– Как не знаешь? – удивился Миша. – Ты не знал, на сколько мы уплываем?
– До выхода лодки в море вся информация о походе – секретна, – пояснил Туманов.
– Так уж пять часов как вышли! – посмотрев на часы, напомнил Миша.
С крайним неудовольствием взглянув на пассажиров, мимо камбуза прошел старпом.
– Товарищ!.. – запнулся Миша, вспоминая, какое звание означают нашивки на рукаве офицерской тужурки, – товарищ … простите, не знаю, как вас по званию-отчеству…
– Капитан-лейтенант, – подсказал ему старпом.
– Во! – обрадовался Миша. – Капитан-лейтенант, мы вообще на сколько здесь обречены?
– Примерно на семь дней, – сообщил старпом.
– Неделя! – ахнул Миша. – Семь дней под водой! Я на это не соглашался!
– Хотите выйти? – мрачно поинтересовался старпом.
– Не смешно! – рявкнул Миша.
– Куда уж… – так же мрачно пробормотал старпом и пошел дальше.
– Слушай, – хохотнул Туманов, – ты добьешься, что они тобою вместо торпеды выстрелят.
– Я в торпедный аппарат не влезу, – огрызнулся Миша. – Все из-за тебя и твоей жены! – уверенно сказал он.
– Что из-за меня и моей жены? – опять помрачнел Туманов.
– Я на этот плавающий гроб попал.
– Никогда не оскорбляй коня, на котором едешь, – философски изрек Туманов.
– Значит, следует ожидать цикла стихов, посвященных Галине, с персидскими мотивами, – печально произнес Миша. – Ладно… – сказал он, вставая, – пойду прогуляюсь.
Миша покинул камбуз, оставив Туманова наедине с фотографией Галины.
Фотокорреспондент «Красной звезды» боком протиснулся на «боевой пост номер один», попросту говоря, в капитанскую рубку.
– Как дела? – бодро спросил он у офицеров.
Ему никто не ответил.
– А это что? – Миша ткнул пальцем в металлическую трубу посередине капитанской рубки.
– Перископ, – ответил штурман.
– Можно посмотреть? – обрадовался Миша.
– Нет. Для этого надо всплывать на перископную глубину, – подчеркнуто вежливо ответил штурман.
– Понятно, – уважительно отозвался Миша. – Чего он делает? – после недолгого молчания спросил Миша, указывая на гидроакустика.
– Слушает море, – так же вежливо ответил штурман, – это гидроакустик.
– Понятно. – Миша достал фотоаппарат, экспонометр[111] и начал готовиться к съемке.
– Света маловато! – озабоченно сообщил он, изучив показания экспонометра. – Лампы никакой нет? – спросил он.
Капитан закашлялся.
– Пойду чая выпью, – сообщил он штурману со старпомом.
– Чаю не хотите? – спросил он у Туманова, входя в камбуз.
– Не откажусь, – согласился Туманов.
– Товарищ ваш… – капитан ссыпал пачки чая в медный чайник, одновременно подыскивая определение для Миши, – такой…
– Приставучий? – помог ему Туманов.
– Точно! – обрадовался капитан, накрывая чайник офицерской меховой ушанкой, чтобы чай лучше заваривался.
– Работа такая, – односложно ответил Туманов. – Скоро придем?
– Часа через два, – ответил капитан, посмотрев на часы.
– Любите? – спросил он, заметив, что Туманов смотрит на фотографию Ковровой.
– Люблю, – усмехнулся Туманов.
– Вот женщина! – восхищенно вздохнул капитан. – Сказка, а не женщина! Ради такой можно и жизнь отдать! Запросто!
– Можно, – подтвердил Туманов.
– А она как… замуж вышла после Коврова? Или вдовствует? Там в Москве не слышали? – поинтересовался капитан.
– Замужем, – коротко ответил Туманов.
– Вон оно как! – задумался капитан. – А за кем?
– За мною, – покраснел Туманов.
Капитан посмотрел на фотографию актрисы, потом на Туманова и спросил:
– Не шутите?
– Нет, – проклиная себя за откровенность, буркнул Туманов, – Галина Васильевна моя жена.
Капитан кашлянул. Надо было идти, но теперь и встать было как-то неудобно.
– Ну, я пойду… – наконец решился капитан.
– Чай, – напомнил Туманов.
– Чай, – капитан хлопнул ладонью по ушанке, венчающей чайник, – тут сухари, вобла, – открыл он фанерный шкафчик, – изюм, урюк, сахар колотый… а я пойду… всплывать скоро.
И командир подводной лодки ретировался.
– Корреспондент! – позвал он Мишу, который обставлял гидроакустика конфискованными у старпома и штурмана настольными лампами.
– Чего? – недовольно спросил Миша.
– Правда, что капитан женат на актрисе Ковровой? – шепотом спросил капитан.
– Правда, – равнодушно ответил Миша и вернулся к созданию фотопортрета.
Матрос внес на камбуз патефон и брезентовый портфель с пластинками, предназначенный для секретных лоцманских карт.
Поставил все перед Тумановым на стол.
– Капитан прислал, чтоб вам скучно не было, – пояснил он. Открыл крышку патефона, поставил пластинку, завел рычагом пружину, поставил звукосниматель с иглой на пластинку…
…и, дождавшись, когда хрип и шум превратились в первые аккорды музыки, удалился, загадочно улыбаясь.
– Все стало вокруг
Голубым и зеленым… –
пела народная артистка страны Галина Коврова на камбузе подводной лодки Щ-127, на глубине более сорока метров в Северном море.
Северное море не замерзает и никогда не бывает тихим. Тяжелые, черные, будто состоящие из нефти волны с белыми прожилками необыкновенно соленой пены, страшные и огромные, кажется, отгоняют саму мысль о том, что найдется какой-нибудь пускай самый большой на свете корабль, который осмелится пуститься в плавание по этой тяжело дышащей преисподней.
Пластинка была до того заезжена, что звукосниматель перескакивал, пропуская по половине куплета, и из-за этой прерывистости казалось, что песня прорывается из толщи вод на поверхность моря.
Галина и Любовь Соколова были в старой турецкой бане. Они лежали на истертых мраморных скамьях, почти невидимые за поднимавшимся от подогреваемого каменного пола паром.
Вошел банщик – кривоногий и невероятно волосатый узбек с руками, почти достававшими до пола. Галина прикрылась простыней.
– Не пугайтесь, – лениво проговорила Любовь Ивановна, – он почти что евнух и совершенно не интересуется женщинами.
– Вы хотите сказать… – изумилась Галина.
– Восток! – Любовь Ивановна перевернулась на живот, подставляя банщику спину. – Любовь к мальчикам у них в порядке вещей.
– И сейчас? – ужаснулась Галина.
– А вы хотите, чтобы тысячелетняя традиция исчезла за двадцать лет? – подняла свои знаменитые брови Любовь Ивановна. – Это идеализм.
Банщик вылил в ладонь немного ароматического масла из керамического кувшинчика и начал растирать спину советской кинозвезды.
– Как съемки? – поинтересовалась Соколова.
– Три съемочных дня осталось, слава богу, – пожаловалась Галина.
– А вы почему не снимаетесь? – после недолгого молчания спросила она.
– Жарко, – ответила Любовь Ивановна.
Чай им подавали на террасе, называемой на Востоке дастарханом. На другой стороне улицы в узкой тени покрытого пылью тополя дожидался Данияр.
– Он за вами повсюду следует? – кивнула Любовь Ивановна в сторону Данияра.
– Да, – призналась Галина.
– Хорошенький! – оценила Соколова Галиного «оруженосца». – Что ваш муж? Пишет? – спросила она, бесцеремонно оглядывая Данияра.
– Звонил, – коротко ответила Галина.
– Что рассказывает? – равнодушно расспрашивала Соколова.
– Он на Севере, – односложно ответила Галина и, чтобы Соколова больше не допрашивала ее, спросила: – А Григорий Васильевич на фронт поедет?
– А зачем? – изумилась Любовь Ивановна. – Во-первых, он боится крови, а во-вторых, каждый должен заниматься своим делом… воевать должны военные, а всем остальным на фронте делать нечего.
– А кто же тогда будет писать об этой войне, снимать о ней фильмы? – спросила настороженно Галина.
– Те, кто вернется с этой войны и станет после нее писателями и режиссерами, – спокойно ответила Любовь Ивановна.
Чайханщик в белой официантской куртке, тюбетейке и калошах на босу ногу принес сладости и чайник со свежей заваркой.
– Любовь Ивановна… – дождавшись ухода чайханщика, спросила Галина, – а почему у вас нет детей?
– Потому что я актриса, – спокойно ответила Соколова, – я не принадлежу сама себе, а деторождение очень портит фигуру и занимает уйму времени. Вы, наверное, спрашиваете себя: «Почему же у меня есть ребенок, хотя я тоже актриса?» Дело в том, что я живу, чтобы жить, а вы – чтобы любить и влюбляться. Ну и наконец, если бы я захотела завести ребенка, то только не от Гриши… представляете… младенец с его носом и с его кустистыми бровями!
Галина брела по безлюдной улице старого города. Рядом шел верный Данияр. Старики сидели у стен своих домов, чумазые дети почти бесшумно возились у заросшего арыка…[112]
– Когда закончится война, я поеду в Москву поступать в актерский институт, – сообщил Данияр.
– В театральный, – поправила его Галина. – Вы хотите стать актером?
– Я хочу стать актером, – подтвердил Данияр, – я хочу стать актером, чтобы быть рядом с вами… жить в вашем мире…
– Чтобы быть рядом со мной, не обязательно быть актером, – улыбнулась Галина, – даже лучше не быть им…
– Галина Васильевна, – остановился Данияр, – а вы могли бы полюбить молодого узбека?
– Нет… я не могла бы полюбить молодого узбека, – ответила Галина, – я не могла бы полюбить молодого индуса, молодого русского и пожилого грека, потому что я люблю своего мужа. Данияр, – остановилась Галина, – мне надо уехать отсюда! Чем скорее, тем лучше! Вы можете что-нибудь сделать для этого?
– Уехать? – удивился красный от стыда Данияр. – Зачем вы хотите уехать? Из-за того, что я сейчас сказал?
– Нет! Ну конечно же, нет! – чуть не расплакалась Галина. – Мне нужно к мужу! Понимаете?
– Понимаю, – кивнул расстроенный Данияр, – уехать – это пропуск надо…
Он взглянул на сникшую Галину и пообещал: