– Я узнаю…
– Узнайте, пожалуйста! – взмолилась Галина. – Узнайте, прошу вас, Данияр!
Радист закончил расшифровку радиограммы, спрятал шифровальные таблицы в ящик стола. Закрыл ящик ключом, висевшим у него на шее на длинной цепочке. Еще раз перечитал расшифрованное. Еще раз удивился и, откинув занавеску, пошел к командиру. Проходя мимо камбуза, с нескрываемым изумлением посмотрел на все так же сидящего за столом Туманова.
– Товарищ капитан второго ранга! – обратился он к командиру. – Шифровка с базы.
По тому, как он сказал, капитан понял, что в радиограмме неприятности.
– Между прочим, Клебанов, в Древней Греции, чтоб ты знал, гонца, который приносил плохие вести, в пропасть со скалы скидывали! – сообщил он радисту.
– Откуда мне знать, что там в Древней Греции было, товарищ капитан второго ранга… – огрызнулся радист, – я в Мордовии родился и оттуда на фронт призван.
– Ага! – угрожающе покачал головой командир. – Поговори у меня!
Он внимательно прочел радиограмму, поднял глаза на радиста и спросил:
– А боевое задание как? Побоку?
Радист молчал.
– Чего там? – встревожился штурман.
– Чего-чего! – вскипел командир. – Обратно поворачивай! Домой почапаем!
– А задание? – недоумевал штурман. – Там люди ждут.
– Подождут! – рявкнул капитан. – Лодке ложиться на обратный курс!
– Есть ложиться на обратный курс! – подчинился штурман.
– Что же ты за фрукт, капитан, – спросил командир лодки, садясь за стол, на котором Туманов разложил свои бумаги, – если из-за тебя лодку на базу возвращают?
– Не понимаю… почему из-за меня? – изумился Туманов.
– Вот, написано… – капитан помахал перед лицом Туманова листком с радиограммой. – Немедленно лечь на обратный курс… как можно скорее доставить на базу военного корреспондента капитана Туманова! – на память прочел он.
– Не понимаю, – повторил Туманов, – наверное, что-то случилось.
– Это что же такое могло случиться, что лодку снимают с боевого задания и бросают на произвол судьбы семь человеческих душ, которые нас под Петсамо дожидаются? – пристально глядя в глаза Туманову, вопрошал капитан.
– Не понимаю, – еще раз повторил расстроенный и этим известием, и прокурорскими интонациями капитана Туманов.
– Ладно… – сказал, вставая, капитан, – Бог даст, когда-нибудь поймем.
И в его словах Туманову послышалась явная угроза.
Сквозь вокзальную толпу метнулась тщедушная фигура, судорожно прижимая к груди что-то завернутое в холстину.
– Держи его! – завопил пронзительный бабий голос.
Толпа накрыла воришку и начала молча и деловито пинать ногами перекатывающееся по дощатой платформе человеческое тело с болтающимися конечностями, похожее на выпотрошенную тряпичную куклу.
– Господи! – ужаснулась Галина. – Они же убьют его.
– Из Ленинграда эвакуированный… – предположил Данияр. – Они там голодали сильно и здесь, как только еду видят, сразу воруют. Даже не убегают – украдут и тут же едят. Их бьют, а они все равно воруют. Сильно голодали там, – повторил он.
Мимо них пробежал патруль.
– Товарищ Коврова, если будут спрашивать о вас, что говорить? – спросил Данияр.
– Ой! Я и не подумала! – призналась Галина. – Ведь точно спрашивать будут.
– Может, сказать, что вы к маме и сыну уехали… в Свердловск? – предложил Данияр.
Галина почувствовала в этом невинном предложении скрытый укор и подозрительно посмотрела на Данияра, но в черных азиатских глазах юноши нельзя было прочесть ничего.
– Да, скажите, что я уехала в Свердловск… к маме и сыну, – с вызовом попросила она.
– Это вам, – Данияр протянул Галине расшитый домотканый мешок.
– Спасибо, я взяла продукты, – не приняла подарок Галина.
– Тут лепешки, сушеные фрукты и сушеное мясо. Лепешки моя бабушка пекла утром, – растерялся юноша.
– Ну, раз бабушка… – Галина взяла мешок. – Данияр, а как вы все-таки достали пропуск?
Данияр первый раз улыбнулся.
– Достал… – уклончиво ответил он, – родственники помогли.
– Спасибо, – она быстро поцеловала юношу, – спасибо за все! Прощайте!
Она пошла к поезду.
– Товарищ Коврова! – догнал ее Данияр. – Если я приеду в Москву, где я смогу найти вас?
– Замужем, – быстро сказала Галина и тут же пожалела об этом…
Данияр побледнел от обиды и от той грубости, с которой были сказаны эти слова.
– Простите меня, Данияр, – попыталась загладить вину Галина, – а найти меня в Москве просто… или в театре, или на «Мосфильме».
– Я приеду, – угрюмо пообещал Данияр, – вот увидите… я приеду.
– Приезжайте, – попросила Галина, – я помогу вам с поступлением.
– Я сам поступлю, – ответил гордый Данияр.
– Хорошо, – согласилась Галина, – сами так сами. Прощайте.
У вагона у нее еще раз проверили документы. С трудом взобравшись по крутым ступенькам, она вошла в тамбур и обернулась…
Данияр сидел на корточках и плакал.
Галина вошла в вагон.
Лодка тихо разворачивалась у пирса, на котором ее ожидало флотское начальство. Швартовая команда закинула причальный конец, который был скоренько обернут принимающими матросами вокруг причальной тумбы.
– Где капитан Туманов? – прокричал в жестяной рупор член военного совета Северного флота комиссар второго ранга Янгулов.
– Здравия желаем, товарищ комиссар второго ранга! – зло прокричал с капитанского мостика на самой верхотуре боевой рубки капитан подлодки. – Здесь он! Сейчас поднимется!
И уже вполголоса, обращаясь к штурману, стоявшему рядом с ним, убежденно сказал:
– Я же говорил – фрукт!
– Капитан Туманов из боевого похода прибыл! – доложил члену военного совета ступивший на пирс Туманов.
– На аэродром, в самолет, в Москву, – приказал член военного совета.
– Товарищ комиссар второго ранга, – обратился к багровому от ненависти ко всей газетной братии члену военного совета Туманов, – со мною фотокорреспондент…
– У меня приказ, в котором ясно сказано про капитана Туманова, а про фото- и прочих корреспондентов там ничего не сказано, – едва сдерживаясь, объяснил член военного совета.
– Но могу я хотя бы… – покраснел Туманов.
– Не можете! – с наслаждением отрезал член военного совета. – Вы можете сесть в машину и ехать на аэродром! Это все, что вы сейчас можете.
– Слушаюсь! – вскинул руку к ушанке Туманов.
Когда машина с Тумановым уехала с пирса, капитан подлодки повернулся к вылезшему на палубу Мише и весело сказал:
– Ну, рассказывай, толстый, кто это был? – и ткнул большим пальцем себе за спину – в сторону отъехавшего автомобиля.
В съемочном павильоне объединенной киностудии ждали исполнительницу главной роли, народную артистку республики – Галину Васильевну Коврову.
– Ну что… гасим? – спросил бригадир светотехников у оператора-постановщика, сидевшего в раскладном полукресле, на полотняной спинке которого была обозначена его профессия: «оператор».
– Гасим, Александр Борисович? – переспросил оператор у режиссера-постановщика, сидевшего рядом с ним в таком же полукресле, только с надписью «режиссер».
– Подождем, – коротко ответил Столпер.
– У меня угли заканчиваются, – сообщил бригадир светотехников, – эти прогорят, надо будет перерыв устраивать, для замены.
– И через три часа электричество отключат, – напомнил оператор-постановщик.
– Подождем еще немного, – попросил, вставая, Столпер, – Михеев скоро уже вернуться должен.
– Как скажете, – равнодушно пожал плечами бригадир.
Столпер вошел в декорацию фронтовой землянки с бревенчатыми стенами, с земляным полом, с настоящей зеленой елкой посередине, украшенной самодельными игрушками, ударил кулаком по бревенчатой стене и горестно сказал, не обращаясь ни к кому:
– О горе, горе! Беда-то какая! Все с Урала везли! Все! Каждую деревяшку! Елку с корнями!
Посмотрел на одетых и загримированных актеров, дремавших на покрытых соломой нарах, повернулся к оператору и убежденно сказал:
– Что-то случилось!
В павильон, стараясь не шуметь, вошел неопределяемой ориентации помощник режиссера, снял холщовый картуз[113] и встал у стены.
– Михеев! – закричал увидевший его Столпер. – Михеев! Что же вы стоите там как сирота казанская! Где Галина Васильевна? Что с нею?
– Съехала, – кашлянув в кулак, объяснил Михеев.
– Я не расслышал… – быстро подходя к нему, спросил Столпер, – что с нею?
– Съехала, – еще тише повторил Михеев, затравленно глядя на проснувшихся актеров, окруживших его.
– В каком смысле? – Столпер затряс головой, как будто пытался отогнать дурные предчувствия.
– Галина Васильевна съехала с гостиницы с вещами, – горестно объявил Михеев.
– Куда съехала? – поторопил Михеева Столпер.
– Никто не знает, – устало ответил помреж.
– Товарищи… – Столпер повернулся к группе, – это невозможно! У нее еще два съемочных дня и озвучание! Она обязана быть здесь и сниматься!
– Надо в милицию заявлять, – спокойно сказал грузный мужчина с бритой головой.
– Вы думаете? – засомневался Столпер. – Может, еще поискать? Может, она у знакомых?
– С вещами? – ухмыльнулся бритый. – Михеев, поедете со мною в милицию.
– Как скажете, Илья Владимирович. – Михеев поспешил подать ему пиджак, висевший на раскладном полукресле.
Когда Михеев снял пиджак, на полукресле обнажилась надпись: «Директор».
– Помяните мое слово, – вырывая из рук Михеева одежду, грозно сказал директор картины, – это последняя кинокартина в ее жизни!
С этими словами он вышел из павильона. Мрачный Михеев последовал за ним.
– С кем она встречалась до отъезда? – допрашивал Данияра, ввиду важности дела, сам начальник управления НКВД по Ташкенту и Узбекской ССР, полковник Каримов.
– С товарищем Соколовой, – ответил Данияр.
– Где?
– В старой турецкой бане.