Он налил в кружку остатки спирта и выпил.
– Нашли, – сообщил Берг вошедшему Туманову.
– Где? Что с ней? – ринулся к его столу Туманов.
– В каком-то… – Берг заглянул в листок, лежавший перед ним, – полустанок в Казахстане… что-то с шахтами связано… неважно! Там ее уже нет…
– Что с ней? – повторил Туманов.
– Она больна. Судя по сообщениям – тяжело, – ответил Берг.
– Чем больна? – закричал Туманов. – Почему вы не говорите мне?
– Потому что там пока не знают, чем она больна на самом деле, – спокойно объяснил Берг, – предполагают воспаление легких или тиф… сегодня ее должны привезти в Свердловск… там, надеемся, поставят окончательный диагноз.
– Черт! – схватился за голову Туманов. – Я чувствовал! Я знал! Не могла она просто так уехать из Ташкента! Товарищ генерал, Давид Иосифович, помогите мне! Я должен срочно вылететь… выехать… в Свердловск!
Берг сел за свой стол и вдруг попросил Туманова:
– Сядьте.
– Зачем? – встревожился Туманов. – Зачем мне садиться? Мне нужна ваша помощь, Давид Иосифович! А вы мне предлагаете садиться! Для чего?
– Сядьте, Кирилл Сергеевич, – посоветовал Берг, – поверьте, так будет лучше. Нам предстоит разговор.
Туманов сел.
– Я не понимаю вас…
– Вы не поедете в Свердловск, – твердо сказал Берг.
– Почему? – прошептал Туманов.
– Сегодня вечером вы отбываете на Брянский фронт.
– Давид Иосифович! – закричал Туманов. – Какой Брянский фронт? Какая командировка? У меня жена тяжело больна! Вы понимаете! Я сейчас же поеду к ней, будете вы помогать мне в этом или нет! – Туманов вскочил со стула.
– Сядьте! – крикнул Берг. – Майор Туманов, немедленно сядьте и прекратите истерику!
Приказ Берга вернул Туманова почти что от дверей. Он подошел к столу главного редактора «Красной звезды» и, садясь, спросил:
– Вы поможете мне?
– Да, я помогу вам, – твердо ответил Берг, – теперь сядьте.
Туманов сел.
– О жене не волнуйтесь. Из Свердловска, если хотите, мы постараемся с какой-нибудь медицинской оказией, будь то санитарный самолет или поезд, переправить ее в Москву… хотя, должен сказать… последствия ее поступка еще долго будут сказываться на ней и в первую очередь – на вас…
– Какого поступка? – не понял Туманов. – Заболеть может каждый человек.
– Речь не о болезни, – презрительно взглянул генерал-майор на своего корреспондента, – речь идет о самовольном оставлении вашей женой своего рабочего места, что является тяжелым преступлением по законам военного времени.
– Вы серьезно? – не поверил Туманов.
– Абсолютно, – кивнул бритой головой Берг, – ее поступок вызвал крайнее недовольство лично у товарища Сталина. Кононыхин передал мне, что товарищ Сталин, узнав о том, что ваша жена бросила картину, в которой снималась, и самовольно уехала из Ташкента, выразил свое осуждение ее поступка. Теперь понятно, почему я не разрешаю вам ехать к ней, а наоборот, посылаю на фронт… так сказать, от греха подальше?
– Понятно, – коротко ответил потрясенный Туманов.
– Получайте предписание и отправляйтесь на фронт, – приказал генерал-майор.
– Я не могу, – встал Туманов, – я должен ехать к ней.
Берг долго и внимательно смотрел на него.
– Кирилл Сергеевич… – наконец произнес он, – вы понимаете, что если вы сейчас самовольно покинете мой кабинет, то будете считаться дезертиром? Вы понимаете, что в этом случае уже никто не поможет ни вам, ни вашей жене? Вы понимаете последствия, которые повлечет за собою ваш поступок?
– Так точно, понимаю, товарищ генерал-майор, – ответил Туманов.
– Ну а если понимаете… к чему упорство! К чему весь этот провинциальный театр! – закричал, вставая со стула Берг. – У вас жена заболела! Эка, простите меня, невидаль! У Капитонова из отдела писем жена в начале войны под бомбежкой погибла, у половины редакции жены в эвакуации от голода пухнут, на заводах у станков по двенадцать часов работают, полстраны под врагами оказалось, и ничего! Все воюют, сражаются, работают! Идите и получайте предписание!
Туманов молча повернулся и вышел из кабинета.
Сквозь темень мелькнул далекий заснеженный хребет, спина милиционера в тулупе, трясущаяся перед ее глазами, дрожащая лошадь под снегом…
Галина, закутанная в Танькин платок, повернула голову… и увидела еще одного мужика в тулупе и фуражке с железнодорожными молоточками. Железнодорожник сидел у дизеля, положив руку на рычаг. Перед ее глазами дергались черные телеграфные столбы с провисшими от снега проводами. Потом появился Данияр, свертывающий на плече мохнатый аркан[121].
… а потом снова наступила темнота.
Ковров появился неожиданно – как из-за угла. Был в кожаной летчицкой куртке и в кожаном же шлеме.
– Толя! – обрадовалась Галина. – Ты откуда-нибудь прилетел или наоборот улетаешь?
– Ей нужно вколоть успокоительное, – услышала она чей-то незнакомый простуженный голос.
– Кто это? – спросила Галина.
– Нету… – ответил женский голос, – и папаверин[122] закончился…
– Впрысните хотя бы камфоры…[123] что-нибудь впрысните… так она не долетит… – раздраженно приказал простуженный.
– Кто это? – повторила Галина.
– Ты спи, – попросил ее Ковров, укутывая в свалявшийся солдатский тулуп, крепко пахнувший сыростью и псиной, – спи!
– Ты поведешь самолет? – обрадовалась Галина.
– Ну а кто же еще? – удивился Ковров и надвинул ей на лицо воротник тулупа…
… и опять наступила темнота.
Потом Галина увидела маму… Клавдия смотрела в сторону.
– Мама… – позвала ее Галина.
– Да… – мать спокойно повернулась к ней.
– Откуда ты приехала? – спросила Галина.
– Из Свердловска, – почему-то раздраженно ответила мать. – Скажи на милость: откуда я еще могла приехать?
– А Толик? – испугалась Галина.
– Ну и Толик, конечно, приехал… и тетушки. Все приехали. Как только Берг вызвал – сразу же и приехали, – на этот раз терпеливо разъясняла мать.
– А Кирилл? – спросила Галина.
– Про Кирилла я ничего не знаю. Пришли люди от Берга и отвезли на вокзал. Мы приехали, и я сразу же к тебе, – опять стала злиться мать.
– А куда приехали? Я где? – попыталась приподняться Галина.
– В Москве. В госпитале. – Мать помогла ей сесть на кровати.
– Что со мной было? – начала вспоминать Галина.
– Тиф, – коротко ответила мать.
– Дай мне зеркало! – после долгого молчания потребовала Галина.
Клавдия не шевельнулась.
– Дай же мне зеркало! – срывающимся голосом закричала Галина.
Клавдия достала из сумочки зеркальце в черепаховой оправе. Галина схватила зеркальце, слабыми трясущимися руками открыла его.
Она увидела свою обритую голову, на которой начали отрастать бесцветные волосы, запавшие глаза и невероятно худую шею, которая, казалось, состояла только из жил; охнула, упала на подушку и заплакала, закрыв лицо руками, чтобы мать не видела.
Клавдия вынула из ее рук зеркальце, бросила его в сумочку, защелкнула замок и подошла к окну, пережидая, когда дочь наплачется.
– Ну… я пойду, – вдруг сказала она, – я тебе ничего не принесла, потому что тебе ничего нельзя. Врачи говорят, что тебе сейчас хватает больничного питания. Ты, кстати, в генеральском госпитале лежишь… так что с питанием здесь вполне прилично.
– Где Кирилл? – спросила Галина, вытирая глаза уголком пододеяльника.
Клавдия ответила не сразу… Приехав в Москву, она первым делом попыталась найти Кирилла. И поскольку ни по домашнему, ни по служебному телефонам его найти не удалось, она пошла в редакцию «Красной звезды» – к Бергу. Из разговора с ним она выяснила, что Кирилл в длительной командировке и что о болезни Галины он знает. По тому, как Берг ни разу не посмотрел ей в глаза, по его торопливости, да и по всему разговору она поняла, что в отношении Кирилла к ее дочери что-то произошло. Потому она решила сказать то, что есть…
– На фронте, в командировке.
– Кто меня привез сюда… он? – настаивала Галина.
– Может быть, и он. Я не знаю. Я еще ни с кем не говорила, – ответила мать.
– Откуда же тогда ты знаешь, что он на фронте? – засомневалась Галина.
– Я буду приходить. Выздоравливай, – попрощалась Клавдия и, придерживая накинутый на плечи белый медицинский халат, ушла.
– Зеркало! – закричала Галина. – Оставь мне зеркало!
Но Клавдия не вернулась. Голос у Галины по болезни был еще очень слабым, и, наверное, мать не услышала ее.
– Здравия желаю, товарищ Туманов! – приветствовал Кирилла напряженный от ответственности полковник. – Начальник политотдела армии полковник Плотников.
Начальник политотдела встречал специального корреспондента «Красной звезды» и «Известий» в сопровождении небольшой свиты из двух полковников и трех замученных многочасовым ожиданием старших офицеров.
– Здравствуйте, – поздоровался со встречавшими Туманов. Был он в новом полушубке с новенькими полковничьими погонами и светло-серой каракулевой ушанке.
У встречавших его офицеров знаки различия были старого образца – шпалы и кубари[124], и одеты они были в грязные вытертые полушубки.
– Мы вас к шести утра ждали, – досадуя, сообщил полковник.
– Так дорогу замело! – сообщил Миша, который к этому времени наконец выгрузился из машины со всеми своими чемоданами и сумками. – У Канавина застряли и часа четыре ждали, пока тягач не вытащил.
Туманов, удивленный тишиной, посмотрел в сторону, где должна была быть передовая, и спросил:
– Наступление уже началось?
– Нет, – напрягся еще больше полковник, – вас ждали.
– В каком смысле… ждали? – не понял Туманов.
– Приказ был без спецкорреспондента наступление не начинать, – пояснил полковник.
– Вот как… – изумился Туманов. – Кто же такое приказал?