– Член военного совета фронта генерал-лейтенант товарищ Самошин, – отрапортовал полковник.
– Получается, что наступление для меня устраивали? – догадался Туманов.
– Ну… не то чтобы для вас, но товарищ член военного совета фронта приказал без вас не начинать, – путаясь и еще больше досадуя на себя и высокое начальство, которое, как всегда, давало путаные, противоречивые приказы, стал объяснять полковник.
– Отобедать не желаете? – с надеждой спросил он.
– Нет. Спасибо, – сухо отказался Туманов.
– Ну, тогда пойдемте? – предложил полковник.
– Товарищ полковник, – обратился к Туманову один из замерзших майоров, – с вами груз для нас должны были передать.
– В машине, – кивнул Туманов на «эмку», привезшую его с Мишей.
– А что за груз? Листовки? Вы не знаете? – спросил майор.
– Не знаю, – сухо ответил Туманов.
– Понятно, – извиняясь, сказал майор и пошел разгружать «эмку».
– Мы для вас и наблюдательный пункт организовали, – объяснил полковник, впуская Туманова в сухой блиндаж со смотровой щелью и стереотрубой[125]. – Может быть, хотя бы чаю… с дороги? – с надеждой предложил он.
– Чаю хочется, – обрадовался Миша.
Полковник кивнул старшине, стоявшему по стойке «смирно» у полевого телефона. Старшина бросился к печурке, на которой кипел огромный закопченный чайник.
– Начинать? – спросил полковник.
– Почему вы меня об этом спрашиваете? – возмутился Туманов. – Я не командующий фронтом.
– Товарищ полковник, – обратился к нему Миша, – пять минут! Я сейчас приготовлюсь! – и он начал выгружать из чемодана штативы и фотоаппараты.
Полковник ждал.
– Готово! – обрадовался Миша, располагаясь около щели.
Полковник, сгорбившись, пошел к телефону.
– Товарищ генерал… ну тут… в общем – готовы, – сообщил он. – Есть! – убитым голосом ответил он генералу.
Положил одну трубку, взял другую и сказал:
– Начинай.
Подряд взлетели три красных ракеты… Из-за низенького леса начала стрелять фронтовая артиллерия, где-то совсем рядом с блиндажом заухали дивизионные минометы.
Майор внес в блиндаж две последние упаковки из груза, привезенного Тумановым, и с хрустом вскрыл одну из них. Миша с кружкой чая подошел ближе, любопытствуя. В упаковке ровными рядами, источая запах свежей типографской краски, лежали открытки с фотографическим портретом Ковровой.
– Что же вы не снимаете? – злобно спросил у Миши полковник.
– Да такого материала в редакции навалом, – беззаботно ответил Миша и, заметив недоброжелательство во взгляде полковника, заносчиво спросил: – Или у вас в дивизии стреляют какими-то особенными снарядами из каких-нибудь особенных пушек?
– Ничего не понимаю… – сказал майор, тупо глядя на фотографию Ковровой, – я думал, листовки пришлют…
Он перевернул открытку. На обратной стороне было напечатано стихотворение «Жди меня».
– Здорово! – Миша взял из упаковки еще одну открытку и понес ее Туманову.
– Глядь, чего мы привезли, – протянул он карточку Кириллу.
Туманов повернулся к нему, взял открытку. В это мгновение канонада стихла, от окопов медленно и нестройно раскатывалось «у-рр-ааа!».
Миша ринулся к смотровой щели, поставил на бруствер кружку с недопитым чаем, повертел кольцами телеобъектива и, оторвавшись от видоискателя, забормотал в возбуждении:
– Далеко, далеко! Далековато! – схватил другую камеру и выбежал из блиндажа.
– Куда он! Куда? – встрепенулся полковник. – Задержать! Не хватало, чтоб он на шальную пулю напоролся! И так все наперекосяк!
Два капитана метнулись из блиндажа вслед за Мишей.
– Товарищ полковник, – подошел к Туманову майор с фотографией Галины в руках, – а никакой сопроводиловки с грузом вам не давали? А то непонятно, что с этим делать.
– Нет, – оторвался Туманов от изучения открытки, – только пачки.
– Ясно, – печально ответил майор и отошел от него.
В углу блиндажа какой-то, до этого не замеченный, капитан штык-ножом с треском вскрывал остальные пачки.
По заснеженному полю, не спеша, бежали редкие фигурки наступающих солдат. Застучали немецкие пулеметы, и фигурки так же, не торопясь, побежали обратно. Несколько человек упали. Их потащили к нашим окопам. Атака закончилась. Какое-то время с немецкой стороны раздавались недоуменные редкие выстрелы, а потом стало тихо.
– Говно атака! Ерунда, а не атака! Цирк на конной тяге! – возбужденно кричал вошедший в блиндаж красный и возмущенный Миша. – Погорелый театр, вот это что!
– Нормальная атака… плановая, – не обидевшись, возразил полковник Плотников. – Потери минимальные, – зачем-то добавил он.
– Это я запомню! – хохотнул Миша. – Плановая атака! Это смешно!
– Нашел! – капитан достал из пачки конверт и отдал его полковнику.
– Так… – Полковник вскрыл конверт, достал из него бумагу и, водрузив на нос разболтанные очки, начал читать: – Настоящим…
Дальше он читал про себя, сопровождая чтение междометиями, пока наконец не дошел до основного – и уже это, основное, начал читать вслух, для всех:
– Вот! … «обеспечить встречи с личным составом дивизии автора стихотворения «Жди меня» товарища Туманова. Для этого обеспечить распространение среди бойцов и командиров дивизии открытки с фотографическим портретом артистки тов. Ковровой и с текстом стихотворения «Жди меня» на обратной стороне. Распространение открыток произвести не менее чем за два дня до встречи личного состава с автором стихотворения тов. Тумановым. Заместитель начальника главного политического управления РККА генерал-лейтенант Сапегин. Исполнение распоряжения доложить в установленном порядке по принадлежности».
Полковник замолчал, сосредоточенно глядя на Туманова.
– Так это вы это… стихотворение написали? – наконец спросил он, почему-то кивнув в сторону капитана, обнаружившего конверт с распоряжением.
– Он, – ответил за помрачневшего Туманова Миша.
За полгода, прошедшие с начала войны, в дивизии перебывало множество артистов, писателей, музыкантов, корреспондентов и других суетливых, по большому счету никому не нужных людей. Был даже иллюзионист, глотавший горящее танковое топливо (он почему-то особенно запомнился полковнику). Артисты выступали перед бойцами, потом их кормили, наливали разбавленный пополам спирт… артисты хмелели и уезжали.
Но как вести себя с поэтом в звании полковника, который прибыл в сопровождении распоряжения, подписанного самим первым заместителем грозного Мехлиса, и для которого специально была организована атака, полковник положительно не знал и потому повторил:
– Отобедать не хотите?
– Нет, – отказался Туманов.
– Попозже, – уточнил Миша, – пока на обед не наработали.
– Что же прикажете делать? – не обращаясь ни к кому, спросил полковник. – В распоряжении сказано: распространить открытки не менее чем за два дня… – с надеждой посмотрел на Туманова, сосредоточенно курившего трубку.
– Товарищ полковник, вы останетесь… пока распространять будем?.. Или обратно поедете, а потом вернетесь?
Туманов молчал.
– В батальоне мы можем сегодня распространить… – полковник посмотрел на капитана, который с готовностью кивнул. – К вечеру все прочтут… изучат… и можно будет встречаться. – Полковник замолчал, ожидая, что решит Туманов.
– Останемся, – успокоил полковника Миша, – а пока нам бы еще чего-нибудь посмотреть… с бойцами поговорить, с артиллеристами… что вы можете рекомендовать? Только в атаку людей не посылайте.
Полковник покраснел:
– Да встречайтесь с кем хотите! Хоть с немцами! У нас секретов нет! Мы честно воюем! А атака была запланирована! – Он с вызовом посмотрел на Мишу. – Из-за вас перенесена на четыре часа! Да! Так что с того?
– Не сердитесь, – попросил его Туманов, – конечно, в этом вашей вины нет. Мы это понимаем. И с фотографиями… – Туманов замолчал. – Для нас это так же неожиданно, как и для вас. Перед бойцами я, конечно же, выступлю, – закончил Туманов.
– Товарищ полковник! – обратился к Туманову капитан. – У нас разведчики вчера немца взяли… капитана. Хотите посмотреть? Пока его в штаб дивизии не отправили… хороший немец! Капитан! – гордясь, повторил он.
– Хотим! – выбирая фотоаппарат, решительно сказал Миша.
Немец был спокойный и воспитанный. Он внимательно выслушивал задаваемые вопросы, думал, прежде чем ответить, а слушая, любезно улыбался, покачивая слегка головой и тем самым как бы подтверждая – что смысл задаваемого вопроса ему понятен.
Напрягался он только тогда, когда встречался со взглядом плечистого сержанта с автоматом – его конвоира. Сержант не сводил ненавидящего взгляда с пленного капитана и, казалось, в любое мгновение был готов голыми руками задушить немца.
Вопросы Туманова переводила пожилая женщина-лейтенант, в довоенном прошлом доцент кафедры иностранных языков Смоленского педагогического института.
Допрос проходил в блиндаже штаба батальона. Штабные офицеры курили у входа в блиндаж, выдыхая папиросный дым в приоткрытую дверь, не чувствуя, что своим присутствием они страшно смущают Туманова, который, во-первых, никого и никогда в своей жизни не допрашивал и не знал, как это делается, а во-вторых, не понимал, что он хочет услышать от этого на самом деле неинтересного и ненужного ему немца. Но немцы, тем более офицеры, в начальный период войны в плен попадали крайне редко, и потому этот капитан был гордостью всей дивизии.
– Кем вы были до войны? – спросил Туманов.
– Военным, – коротко ответил немец.
– Вы окончили военное училище?
– Да.
– Где?
– Товарищ полковник! – обратился к Туманову один из штабистов. – Мы об этом уже допросили. Протокол есть.
– Извините, – смутился Туманов, – о чем же мне тогда его спрашивать?
– О чем хотите, – равнодушно предложил штабист, – спросите его, почему немцы сволочами стали или, может быть, все время были, а мы не знали. А где учился, с кем женился и где какие их части стоят – это он нам все рассказал.