– Какие немецкие актрисы популярны в вашей армии? – спросил Туманов.
Немец переспросил, и переводчица еще раз повторила ему вопрос.
– Марика Рекк, Элеонора Шрайбер, Эльза Кангизер… – начал вспоминать пленный, – до войны была очень популярна Марлен Дитрих.
– Они приезжают на фронт?
– В нашей армии они не были, но я знаю, что на фронт они приезжали.
– В Россию? – уточнил Туманов.
– Да, – кивнул капитан, – и в Россию.
– Солдаты носят с собой их фотографии?
– Да! Конечно! – оживился немец. – В каждом блиндаже они висят на стенах рядом с фотографиями родных. Можно узнать, почему вы об этом спрашиваете? – не утерпел пленный.
– Не наглей! – посоветовал ему сержант-конвоир, после того как переводчица перевела вопрос пленного.
– Вообще артисты, писатели, деятели искусства приезжают к вам, в действующую армию? – продолжал допрос Туманов.
– Писателей я никогда на фронте не видел, а артисты приезжают постоянно.
– Что они делают?
– Поют, танцуют… шутят, – пожал плечами капитан, – развлекают солдат. Месяц назад приезжала венгерская оперетта, французские певицы из Парижа… недавно был украинский хор. Мне очень понравились украинские песни. Красиво.
Переводчица закончила говорить, и в блиндаже воцарилось молчание.
– Гнида! – Сержант-конвоир размахнулся и врезал немцу оплеуху, от которой тот рухнул на пол.
– Сержант, – крикнул штабист, – приберите руки!
Никто не помог немцу встать. Когда он, с трудом поднявшись, сел на табурет, никаких следов воспитанности и покоя на его лице не было и в помине. Перед Тумановым сидел испуганный, жалкий человек.
Немец поднял вверх указательный палец – таким жестом он просил в гимназии у учителя разрешения задать вопрос. Туманов кивнул.
– Господин… – немец беспомощно посмотрел на погоны Туманова.
– Полковник, – подсказала переводчица.
– Господин полковник, вы военный? – сжавшись, спросил немец.
– В каком смысле? – не понял Туманов.
– Вы кадровый военный? – пояснил немец, все так же сжимаясь в ожидании удара.
– Нет, – недовольно ответил Туманов. – Что вы хотите узнать?
– Вы не можете сказать мне… меня расстреляют? – тихо спросил он.
– Надеюсь, что да. – Туманов встал и вышел из блиндажа.
Миша последний раз щелкнул затвором фотоаппарата и последовал за своим другом, предварительно пояснив немцу:
– На память.
Переводчица перевела.
– Так что насчет обеда? Надумали? – встретил их у входа в блиндаж все тот же полковник.
– Давайте обедать, – согласился Туманов.
Полковник обрадовался так, как будто ему присвоили внеочередное звание.
Мимо них прошел пленный немец в сопровождении своего конвоира. Немец умоляюще смотрел на Туманова.
– Моя фамилия Донченко! – весело крикнул сержант. – Я с Белой Церкви. Жалко, его в штаб дивизии отправляют… – он ткнул немца стволом автомата в спину, – а то бы я его… от живота веером! – мечтательно закончил конвоир.
Обедали в землянке у полковника. Обед состоял из борща, сваренного из консервированной тушенки; сала, хлеба, жареной картошки все с той же тушенкой и разбавленного спирта.
За столом, кроме Туманова и Миши, сидели полковник и его заместитель-капитан.
– Товарищ Туманов… – встал с кружкой в руке полковник, – очень мне ваше стихотворение понравилось! Очень жизненное стихотворение… чувствительное и нужное нам. Разрешите выпить за вас и за вашу супругу, которой при случае прошу передать привет от всей нашей дивизии! Передадите? – спросил он Туманова.
– Передам, – пообещал Туманов.
Удовлетворенный полковник мелкими глотками, не торопясь, выпил спирт и сел.
Галина уже выходила в больничный коридор гулять. Ходила она медленно, по стеночке, из конца в конец длинного коридора инфекционного отделения Центрального клинического госпиталя РККА. Гулять она могла только по этому коридору. Из инфекционного отделения не выпускали. Нянечка, сидевшая у входа в отделение, так однажды и сказала Галине: «Ты заразная. Гуляй здесь».
Из инфекционного отделения не только не выпускали, но и не впускали. Потому к Галине никто не приходил, да она и сама никого не хотела видеть.
Волосы отрастали медленно, и Галина носила на голове марлевую косынку, которая очень старила ее.
За застекленной, во всю ширину коридора дверью было хирургическое отделение. Там раненые офицеры лежали прямо на коридорном полу. Госпиталь был переполнен. Многие кричали от непереносимой боли. По несколько человек в день уставшие санитары накрывали простыней и уносили. На место умерших сразу же приносили других. Выздоравливающие таскали на руках в курилку своих товарищей с ампутированными ногами. Люди, во всяком случае внешне, быстро привыкали к своим несчастьям… шутили, смеялись, беспрерывно резались в карты.
Однажды Галина услышала музыку в хирургическом отделении. Пели цыганские песни. Она подошла к стеклянной двери. Из палаты вышла Тася Аграновская в цыганском платье с бубном в руке, за нею два гитариста в шелковых косоворотках и шароварах, заправленных в сапоги «бутылками». Трио, распевая «Ручеек», прошло между лежавших на полу раненых в другую палату, и так, не задерживаясь нигде надолго, они обошли все палаты хирургического отделения. За ними из палаты в палату ковыляла на костылях небольшая группа выздоравливающих, неистово хлопавших по окончании каждой песни.
– Пустите меня, – попросила Галина суровую нянечку.
– Нельзя, – непреклонно ответила хранительница дверей, – из инфекционного никого выпускать нельзя. Вы мне весь госпиталь перезаражаете.
– Я же выздоравливаю! Пустите, пожалуйста! Там моя подруга! – взмолилась Галина.
– Врач разрешит – выпущу, а так нет. Даже не проси, – ответила нянечка и демонстративно отвернулась от Галины.
Галина застучала кулачком по стеклу. С той стороны, на стук, к дверям подъехал на самодельной низенькой тележке «самоход» – так называли во время войны раненых с ампутированными ногами. «Самоход» был одет в гимнастерку с капитанскими погонами и в кожаные рукавицы, чтобы отталкиваться от пола.
– Позовите цыганку, пожалуйста! – закричала Галина. – Скажите, ее зовет Галина Коврова!
«Самоход» согласно кивнул и, отталкиваясь руками, поехал за Аграновской. Он настиг ее у последних палат. Галина видела, как «самоход» что-то говорил Аграновской, показывая в ее сторону рукой в истертой кожаной рукавице.
Агарановская, прищурившись, пыталась рассмотреть в самом конце больничного коридора смутный силуэт за частым переплетом застекленных дверей, еще раз недоверчиво посмотрела на человеческую половинку с капитанскими погонами у своих ног и все-таки пошла навстречу Галине.
Пройдя половину коридора, она тихо вскрикнула:
– Галька? Галька! Господи боже мой! – и бросилась бежать к подруге.
Добежав до дверей, она рванула на себя большую медную дверную ручку:
– Откройте! Откройте мне дверь! Почему вы не открываете!
Нянечка как будто только и ждала этого.
– Нельзя! – заорала она, вскочив со стула. – Не дергай дверь! Не дергай! Здесь заразное отделение!
– Она не откроет! – крикнула Галина.
– Почему? Почему она не открывает? – встревожилась Таисия.
– Потому что дрянь, – пояснила Галина.
– Галька! – заплакала Таисия. – Что с тобой, родная? Почему ты здесь? Мы думали, ты в Ташкенте, на съемках.
– Я была в Ташкенте, а потом заболела… – улыбнулась Галина.
– Чем? Чем ты заболела? – плакала Таисия.
– Тифом, – ответила Галина и, увидев, что Таисия не расслышала, повторила, преувеличенно артикулируя, как на занятиях по сценической речи в театральном училище: – ти-фом!
– Это я дрянь? – дошло наконец-то до нянечки. – Сейчас ты узнаешь, кто на самом деле дрянь или даже похуже! Я иду к завотделением! – Она положила ключ в карман халата и решительно зашагала к кабинету заведующего.
– Галечка! Галька! Милая моя! Хорошая! Ты… ты… ты ужасно выглядишь! Я тебя поначалу даже не узнала, – плакала Таисия.
– Не плачь, Таська, – успокаивала подругу Галина, – я выздоравливаю. Скоро меня выпишут. Расскажи лучше, как у нас… как в театре?
– Да все так же! – в сердцах махнула рукой Таисия. – Все вернулись. Театр разграблен, половина труппы в концертных бригадах по фронтам и госпиталям мотается – половина новую пьесу репетирует… водевиль, – рассказывала Таисия, – твою Роксану теперь Окуневская играет…
– И как? – нарисовала пальцем на стекле вопросительный знак Галина.
– Скверно, – сморщилась Таисия, – но солдатне нравится… она на твоем платье декольте увеличила на десять сантиметров, так что играет почти голая. – Таисия отыскала, наконец, в закоулках цыганского платья носовой платок и стала громко в него сморкаться. – Ой, Галька, – вспомнила она, – мы же все Кириллово стихотворение наизусть выучили и взахлеб друг другу читаем! Какая же ты счастливая! Как же мы все тебя любим за это! – Таисия прильнула носом к стеклу. – Как же мы тебя любим!
«Цыгане» – партнеры Таисии напомнили о себе.
– Таисия! Нам еще генералам петь! – раздраженно крикнул один из них.
– Иду! – отмахнулась от партнеров Таисия. – Галька, мне пора.
– Иди, – отпустила ее Галина.
– Я приду! – пообещала Таисия. – Завтра же приду. Что тебе принести?
– Ничего мне не надо, – улыбнулась Галина, – спасибо, Таська.
– До завтра! – Тася медленно, поминутно оборачиваясь, пошла к «цыганам».
– Таська! Таська! – вдруг закричала Галина, стуча ладонями по стеклу, и, когда Таисия подбежала к дверям, попросила: – Таська, ты можешь мне гитару оставить?
– Конечно! – возмутилась Таисия. – Сейчас! – И побежала к «цыганам».
«Цыгане», однако, на Тасины уговоры не поддавались и гитары не отдали. Рассвирепевшая Таисия вырвала из рук партнера инструмент, а когда он попытался вернуть его, замахнулась гитарой так, что он безотчетно прикрыл голову руками.
– На! – показала гитару Галине торжествующая Таисия. – Я ее здесь, у дверей оставлю…