– Генералы должны быть смелыми. Иначе какие же они генералы, – отозвалась Галина. – Я с друзьями. Это Таисия, а это Алексей.
Павловский пожал руку Таисии, потом, после некоторого колебания, Леше.
– Товарищ генерал-полковник, – с восторгом обратился к нему Леша, – я под вашим командованием служил, в сто шестой стрелковой дивизии, под Вязьмой! Там меня и разворотило!
– Сто шестой… – кивнул Павловский, – у Косолапова.
– Так точно, товарищ генерал-полковник! – закричал Леша. – У товарища полковника Косолапова, его потом убило.
– Ну, хорошо… – распорядилась Галина, – давайте я вам спою, и мы пойдем. Вы ведь пригласили меня для того, чтобы я спела?
– Нет! – испугался Павловский, еще более смущаясь.
– Да? – удивилась Галина. – А для чего же?
– Я… – окончательно смутился генерал-полковник, – запомнил вас тогда… на фронте, когда вы к нам так неудачно приезжали. Я и не надеялся, что когда-либо встречу вас… а тут такая удача! Хотя какая удача… я с ранением, вы с болезнью, – Павловский улыбнулся. У него была неожиданная, светлая и очень добрая улыбка, тем более неожиданная для этого сурового, казалось, высеченного из гранита лица. – Садитесь, пожалуйста, – пригласил он всех за роскошно накрытый стол, – я хотел угостить вас чаем.
– Давайте я все-таки спою, – попросила Галина.
– Если хотите, – сухо ответил обидевшийся генерал.
– Хочу, – твердо сказала Галина. – Вы простите меня. Я не пела, мне кажется, лет тридцать… и теперь не могу напеться. Так можно, я спою?
– Конечно, – улыбнулся Павловский.
– Какую песню вы хотите услышать? – села к столу Галина.
– Я хочу услышать… – генерал сел на стул при помощи своего порученца, и видно было, какую боль причиняет ему это нехитрое упражнение, – я хочу услышать ту песню, которую вы любите больше всего.
– Хорошо, – согласилась Галина. – Подруга, – позвала она Тасю, – помогай, а ты, Лешенька, разливай!
– То не ветер ветку клонит,
Не дубравушка шумит,
То мое сердечко стонет,
Как осенний лист дрожит.
Капитан тихо вышел в коридор и, не сказав ни слова, сел рядом с майором.
– Извела меня кручина!
Подколодная змея.
Догорай моя лучина,
Догорю с тобой и я.
Ее выпустили. С чемоданом в руке Галина шла по аллее к воротам госпиталя. Караульный открыл калитку в величественных чугунных воротах. Прямо перед воротами стоял черный командирский автомобиль. Адъютант Павловского отдал честь и открыл дверцу.
– Товарищ генерал армии просил вас довезти до дому, – пояснил он.
– Спасибо. Я не просила, – отказалась Галина и пошла по улице.
Адъютант побежал за ней:
– Товарищ Коврова! Товарищ генерал рассердится, когда узнает, что его приказание не выполнено.
– Что мне с того, что он рассердится? – хмыкнула Галина.
– Так он на меня рассердится, – пояснил адъютант.
Галина улыбнулась.
– Так вас домой? – уточнил адъютант, когда машина ехала по городу.
Галина молчала. Адъютант терпеливо дожидался, пока она примет решение.
– Нет… не домой, – ответила Галина, – в редакцию «Красной звезды». Знаете, где это?
– Вы… вас уже выпустили? – спросил, увидев Галину, потрясенный Берг.
– Что значит выпустили? – возмутилась Галина. – Я ведь не в тюрьме сидела. Меня выписали в связи с полным выздоровлением.
– Да, да… – засуетился Берг, – извините… конечно же, выписали. – Он замолчал. – Как вы себя чувствуете? – наконец спросил он.
– Физически хорошо, – ответила Галина, – а вот душевно не очень! Плохо я чувствую себя душевно, товарищ Берг.
Берг молчал.
– Вы ничего не хотите сказать мне? – допытывалась Галина.
– А что вы хотите услышать от меня? – устало спросил Берг.
– Я хочу, чтобы вы вернули мне мужа, – твердо сказала Галина.
– И как, вы полагаете, я это сделаю?
Галина посмотрела в его холодные, бесцветные глаза.
– Догадываюсь, что никак, – и встала.
– Знаешь, где театр? – нагнулся в машину адъютант.
– Знаю, – ответил водитель, – я здесь все знаю. До войны автобус водил.
– Наверное, я задерживаю машину? Наверное, она нужна генералу? – спросила Галина. – Вы меня довезите, пожалуйста, до театра, а дальше я сама.
– Товарищ генерал приказал отвезти вас домой, – решительно ответил адъютант, – других приказаний не было. Потому я буду с вами, пока вы не войдете в свою квартиру.
– Спасибо, – равнодушно ответила Галина.
Адъютант начал закрывать дверь, но остановился:
– Галина Васильевна, может, помочь чем-нибудь?
– Довезите меня до театра, – сухо попросила Галина.
Адъютант закрыл дверь.
– Галька! Галька! Галина свет Васильевна! Как же ты похорошела! – восхитился постаревший и полысевший Паша Шпигель.
– Врешь ты все, Паша, – поцеловала старого друга Галина. – Все ты врешь!
– Нет! Не вру! – убежденно ответил Паша. – Таська, когда из госпиталя вернулась, аж всплакнула от чувств… сказала, что Гальку даже тиф красит. Я на тебя сейчас смотрю и думаю: Таська от зависти всплакнула. Таська просто так плакать не будет! Не такой она человек. – Паша замолчал, боясь задать главный вопрос.
– Что в театре? – помогла ему Галина.
– Все по госпиталям, по фронтам… – пожал плечами Паша, – в агитбригадах.
– А ты почему здесь? – удивилась Галина.
– Я ведь, Галечка, из актеров ушел, – горестно сообщил Паша.
– Как? – испугалась Галина. – Почему?
– Потому что у меня фамилия немецкая, – слабо улыбнулся Паша. – Арсеньев потребовал, чтоб я фамилию сменил… мотивировал тем, что нельзя появляться на сцене с немецкой фамилией, когда немец топчет родную землю. Я поначалу хотел сменить на Зерцалов, а потом подумал – пустые хлопоты, все равно сожрет. Он нас, трамовцев, на понюх не выносит. Отлежал я сезон расстрелянным бойцом в первом акте и решил – хватит. Я теперь администратор. Восстановлением театра к следующему сезону занимаюсь, фанеру, рейку достаю, дюймовку, сороковку…[129] все же разворовано! Живу здесь… – Паша обвел руками гримуборную.
– У вас разве казарменное? – удивилась Галина.
– Нет. Я когда из эвакуации вернулся, в своей комнате чужих людей с ордером на поселение обнаружил. Вот я в театре и поселился. На самом деле удобно – на работу ездить не надо, – пошутил он. – Галь, а я стихотворение твое выучил! Мы все выучили! На концертах читаем! Раненые плачут! Хочешь, прочту? – предложил Паша.
– Спасибо, Пашка, – поблагодарила Галина, – я только из госпиталя.
– Хорошо, – сразу же согласился Паша, – я потом прочту. Чаю хочешь?
– У тебя чай есть? – удивилась Галина.
– А как же! – гордо ответил Паша. Он достал из ящика гримерного столика завернутый в обрывок афиши брикет и стал натирать его на терке. – Галь… – осторожно спросил он, – а ты к нам просто так пришла или…
– Арсеньев где? – не ответила Галя.
– У себя наверху, – предположил Паша. – Галь… ты что же… в театр вернуться решила?
– Разве я уходила? – спросила Галина. – Это, Пашенька, театр сбежал, а я в Москве оставалась, – напомнила Галина. – Пойду, – она встала с холмистого дивана. – Пашка, как же ты на нем спишь?
– Как складной ножик: попа на полу, все остальное наверху, – пошутил Паша. – Я привык. В эвакуации и не на таком спали. Постой, а чай! – расстроился хозяин гримерки. – Он только выглядит противно, а на вкус вполне себе чай!
– Спасибо, Паша, – поблагодарила Галина.
– Галь, – остановил ее Паша, – я очень рад, что ты вернулась. Ты теперь такая…
– Какая? – повеселела Галина.
– Ну такая… – сделал неопределенный жест руками Паша, – такая, как из книжки… как Лаура[130] у Петрарки!
– Хочешь, я с Арсеньевым о тебе поговорю? – предложила Галина.
– Не надо, – улыбнулся Паша, – я втянулся. И зарплата больше!
Галина постучалась в дверь кабинета главного режиссера театра. Ей никто не ответил. Она постучала еще раз и толкнула дверь.
Арсеньев, одетый – в пальто, шляпе и калошах, – спал на диване.
– Михаил Георгиевич! – позвала его Галина. – Михаил Георгиевич!
Не открывая глаз, Арсеньев возмутился:
– Что? Кто посмел? Покиньте кабинет!
– Михаил Георгиевич, – повысила голос Галина, – это я, Коврова.
– Что? – заревел Арсеньев, разлепляя глаза и с трудом усаживаясь. – Кто?
– Коврова, – повторила Галина.
Арсеньев остервенело протер ладонями лицо, рассмотрел наконец Галину и восхищенно сказал:
– Нимфа! Ангел! Откуда вы?
– Из госпиталя, – раздраженно ответила Галина.
– Извините, Галина Васильевна! – протрезвел Арсеньев. – Сморило… с командованием подшефной дивизии встречался… выпил спирта натощак – и вот результат.
Главный режиссер с трудом встал с дивана и начал раздеваться.
– Как хорошо, что вы пришли! – восхитился он, снимая калоши и заталкивая их под диван. – Мы практически полностью обновляем репертуар! Любая роль, любая пьеса – для вас! На ваш выбор!
Он остался в мятом костюме.
– Я хотел навестить вас в госпитале… но не успел! Вру, конечно… – неожиданно признался он, – я не пришел в госпиталь, потому что знаю, что женщины не любят, когда их видят больными и беспомощными.
– Спасибо, Михаил Георгиевич, – поблагодарила его Галина.
– За то, что не пришел? – хмыкнул Арсеньев.
– За то, что правду говорите.
– Чаю? – предложил Арсеньев. – Или, может быть… у меня коньяк есть… трофейный. Подшефные подарили… посмотрите, какая бутылка занятная.
Арсеньев суетливо вытащил из письменного стола пузатую, темного стекла бутылку.
– Спасибо, – отказалась Галина. – Михаил Георгиевич, я хочу снова работать в театре.
– Конечно! – обрадовался Арсеньев. – Я же говорил только что: любая роль, любая пьеса!