– Михаил Георгиевич, не пугайтесь! На Роксану я не претендую, – успокоила главного режиссера Галина. – Окуневская талантливая актриса и вроде бы с ролью справляется…
– Хотите «Гедду Габлер»? – с облегчением предложил Арсеньев. – Или «Бесприданницу»?
– Я подумаю насчет «Гедды Габлер», – пообещала Коврова, – но свою работу в театре я хотела бы начать вместе со всеми… как все актеры, – поправилась Галина.
– Что вы имеете в виду? – насторожился Арсеньев.
– Я хочу на фронт. С агитбригадой, – твердо сказала Галина.
– Этого нельзя, Галина Васильевна, – тихо ответил главный режиссер. – У меня на сей счет есть совершенно четкие указания.
– О чем вы говорите? – изумилась Галина. – Какие указания? Что вам указали? Кто?
– Наркомат пропаганды и агитации, – печально пояснил Арсеньев. – Кононыхина помните?.. Он теперь нарком.
– Конечно, я помню Кононыхина… – отмахнулась Галина. – Что именно он указал?
– Не пускать вас на фронт. – Арсеньев все-таки налил себе коньяку и залпом выпил.
– Он что… – Галина запнулась, подыскивая нужные слова, – может приказать не пускать меня на фронт?
– Да, – твердо ответил Арсеньев. – Он теперь все может.
– Когда пришел этот приказ?
– А вот вчера и пришел. – и Арсеньев замолчал, покорно ожидая взрыва.
Но взрыва не последовало.
– Ну что ж… – изобразила улыбку Галина, – пойду перечитывать «Гедду Габлер».
– Теперь домой? – с надеждой спросил окончательно замерзший адъютант, не смевший сесть в теплый автомобиль.
– Теперь домой, – покорно согласилась Галина.
Адъютант воссиял.
– Скажите… – вдруг раздраженно спросила его Галина, – вы тоже знаете про меня такое, о чем нельзя говорить?
– Я ничего про вас не знаю, товарищ Коврова, – испуганно ответил адъютант, машинально прикладывая руку к шапке-ушанке, – ей-богу!
– Почему же вы на меня так смотрите? – настаивала Галина.
– Как я на вас смотрю? – растерялся адъютант.
– Как все смотрят… с жалостью, – так же неприязненно объяснила Галина.
– Вам показалось, Галина Васильевна! – попытался возразить адъютант.
– Может быть. Извините… – резко сказала Галина. – Вот что… отвезите меня в наркомат пропаганды и агитации.
– Знаешь, где? – спросил адъютант у шофера.
– Нет, – неожиданно ответил шофер.
– У первого патруля остановишь. Узнаем, – приказал адъютант, усаживаясь в машину.
Народный комиссариат пропаганды и агитации помещался в здании бывшего Комитета по делам искусств. Сопровождаемая адъютантом Павловского Галина вошла в вестибюль наркомата. Лейтенант-дежурный в фуражке с темно-синим околышем[131] войск НКВД поднял глаза на вошедшую… замер… перевел взор на открытку с фотографией Галины, покоившуюся вместе со списком внутренних телефонов под массивным стеклом, покрывавшим столешницу стола.
– Старший лейтенант Куприянов, дежурный по наркомату! – вскочил он, отдавая честь. – Могу я спросить вас о цели вашего прихода?
– Мне нужно увидеться с народным комиссаром, – пояснила Галина. – Передайте, пожалуйста, что народная артистка Коврова просит принять ее.
– Подождите минутку, – попросил дежурный, – сейчас спрошу, – и схватил телефонную трубку.
– Галина Васильевна? – удивился спускавшийся по лестнице Кононыхин. – Вас выпустили?
Был он в шинели с каракулевым воротником с погонами генерал-майора. Наверное, в наркомате дел было невпроворот, потому что народный комиссар выглядел уставшим и невыспавшимся.
– Здравствуйте, Галина Васильевна, – спохватился он.
– Меня не выпустили, меня выписали, товарищ народный комиссар, – уточнила Галина.
– Оговорился! – улыбнулся, грозя пальцем Галине Кононыхин. – Оговорился! Экая вы злюка!
От этой улыбки он сразу же стал прежним Кононыхиным – сладким и хитроватым.
– Идите, – отпустил он своих помощников, ожидавших в отдалении, – подождите меня у машины. – Что привело вас ко мне? – милостиво спросил народный комиссар. – Вы ведь ко мне пришли? Правильно я понимаю?
– Арсеньев сказал, что вы запретили пускать меня на фронт, – ринулась в атаку Галина.
– Арсеньев? – изумился народный комиссар. Он тоскливо посмотрел на стоявшего по стойке «смирно» лейтенанта-дежурного, на замерзшего адъютанта, вздохнул и предложил: – Пройдемте… сюда, – он указал на дверь каптерки – комнаты, где отдыхала дежурная смена. – Открой! – приказал он лейтенанту-дежурному.
Галина прошла в открытую дежурным дверь. Кононыхин проследовал за нею, но тут же вернулся и, подозрительно глядя на адъютанта, спросил:
– А вы кто?
– Старший лейтенант Мурзин! Адъютант командующего Западным фронтом генерал-полковника Павловского! – доложил адъютант.
– Кого? – испугался Кононыхин.
– Генерала-полковника Павловского! – повторил адъютант.
– А здесь что вы делаете? – изумился нарком.
– Сопровождаю товарища Коврову! – доложил адъютант.
Лицо народного комиссара исказила гримаса, как будто он съел что-то невероятно кислое. Он молча кивнул и пошел в каптерку.
– Не запретил! – запротестовал Кононыхин, закрывая за собой дверь. – Не рекомендовал! Как же вас на фронт? Опасно!
– А другим не опасно? – с трудом сдерживая гнев, спросила Галина.
– Другие – это другие. А вы народное достояние. Стихотворение вашего мужа, посвященное вам, с вашей фотографией, каждый боец носит у сердца вместе с письмами от родных, – назидательно произнес народный комиссар. – Рядом с партийным или комсомольским билетом, – добавил он.
– Получается, что мой муж тоже народное достояние, однако он на фронте, – упорствовала Галина.
– Галина Васильевна, – сделался очень серьезным народный комиссар, – об этом просил ваш муж.
– О чем? – не поняла Галина. – О чем просил мой муж?
– Поберечь вас, – сочувственно ответил Кононыхин.
– Кирилл?
– Товарищ Туманов, – подтвердил Кононыхин.
– Он вас просил? – с ударением на слово «вас» спросила Галина.
– Мне сообщили что он просил, – уклончиво ответил Кононыхин, в свою очередь выделяя слово «просил».
– Я вам не верю!
– Печально, – Кононыхин снял каракулевую генеральскую папаху[132], промокнул платком вспотевшую лысину и повторил: – Печально! Я добра вам желаю, Галина Васильевна… вам и вашему мужу. Вот я вам сейчас совет дам, а вы наверняка поступите по-своему… да я все-таки посоветую! – улыбнулся народный комиссар. – Возвращайтесь-ка вы в театр, замечательная Галина Васильевна! Зритель по вам соскучился, Арсеньев любую роль даст. С ташкентской киностудией я как-нибудь улажу… возвращайтесь! Поверьте мне, так будет лучше для вас и для всех!
Кононыхин сел на шаткий, истертый венский стул; жестом, характерным для всех советских руководителей, замученных непосильной работой и бессонными ночами, потер лоб, встал и уже у двери сказал последнее:
– Вот вы думаете, я вас не люблю! Это глубоко не так! Я вас очень уважаю, восхищаюсь вами как великолепной актрисой и прекрасной женщиной! Но время сейчас таково, что мы все не принадлежим сами себе… а вы и ваш супруг, после «Жди меня», в первую очередь! До свидания! – и народный комиссар оставил Галину.
Проходя мимо застывшего по стойке «смирно» адъютанта, нарком остановился, наморщил лоб, будто вспоминая, о чем он хотел спросить… спросил:
– Как здоровье товарища Павловского?
– Поправляется, товарищ генерал-майор, – отчеканил адъютант.
– Поклон ему передавайте, – попросил Кононыхин.
– Слушаюсь, товарищ генерал-майор!
– От кого, знаете? – вежливо поинтересовался нарком.
– Никак нет! – признался адъютант.
– От народного комиссара пропаганды и агитации Кононыхина. – И нарком поспешил на улицу, к ожидавшим его помощникам.
Адъютант донес вещи до самых дверей квартиры и с видимым облегчением распрощался. Комендант дома, путая ключи, открыл замки, сорвал бечеву с сургучными печатями и пригласил:
– Пожалте, товарищ Коврова.
Мебель была покрыта белыми холщовыми покрывалами, как и полагалось в те времена, когда хозяева надолго покидали жилище. В квартире было страшно тихо… не тикали часы, из-за плотно занавешенных окон не слышно было улицы, не журчала вода в трубах… Казалось, под мебельным саваном были похоронены все звуки, а вместе с ними и жизнь.
Галина, не раздеваясь, подошла к книжным шкафам, откинула полог, отыскала томик Ибсена, еще дореволюционного издания, с буквой «ять», села в зачехленное кресло и открыла книгу.
Телефонный звонок прозвучал громче снарядного взрыва. Галина вскочила с кресла, кинулась в коридор… к телефону, но у аппарата остановилась, не беря трубку.
– Если это он… – шепотом загадала она, – если это Туманов, я стану хорошей – такой, как все хотят, такой, как всем нужно! Я буду играть «Гедду Габлер», царевну-лягушку, черта лысого! Научусь готовить, доснимусь у Столпера, буду тихой паинькой, нежной матерью, послушной дочерью! Буду как все! Клянусь! Только бы это был он! – И, в первый раз в жизни перекрестившись, она схватила трубку разрывавшегося от звонков аппарата и почти прокричала загадочное телефонное слово «алле!».
Но, услышав ответ на том конце провода, сникла и разочарованно ответила:
– Здравствуйте. Все хорошо. Спасибо вам за машину и извините, что так долго держала ее…
Слушая, она прижимала трубку плечом к щеке и безотчетно подошла к коридорному зеркалу, узкому и длинному – от пола до потолка. Равнодушно всмотрелась в свое отражение…
– Ну хорошо… приезжайте… только у меня ничего нет – ни еды, ни питья.
Только сейчас, повесив трубку, она вспомнила про томик Ибсена, с которым она выбежала на телефонный звонок. Галина перелистнула несколько страниц, захлопнула историю женской души, измученной северной протестантской моралью, и положила книгу рядом с телефоном.
Вода из крана долго не шла… потом, после урчания и свиста, кран дернулся и изверг струю отвратительной ржавой, но уже горячей воды. Галина с облегчением вздохнула и стала вынимать из шкафчика флаконы и хрустальные шкатулки с ароматическими солями и пенами для ванны, остатки довоенной роскоши.