Стена и высока, и неприступна…
Ты вспомни только, кто ты!.. Смерть тебе,
Коль здесь тебя мои родные встретят!
– Может, мне лучше уйти? – жалобно вопросил Саша. – Неудобно.
– Читай! – приказала Галина.
– На легких крыльях страсти через эту
Я стену перенесся… Удержать ли
Любовь преградам каменным?.. Она
Что может сделать, то и смеет сделать;
И не боюся я твоих родных![14] –
вяловато, но громким, поставленным актерским голосом ответил Саша.
Тетка Надежда стукнула кулаком в дверь и завопила:
– Распишитесь сначала, бесстыжие!
Шла репетиция сцены «у балкона».
Галина стояла на двух больших кубах, обозначавших балкон, и с болью смотрела на усилия своего возлюбленного. Саша не тянул… он форсировал голос, злоупотреблял жестом, отбегал от балкона, снова возвращался к нему, закидывая голову, в общем, играл «трагедию».
Мрачный Арсеньев, спустившийся так низко в кресле, что его почти не было видно за режиссерским столиком, давно уже смотрел не на сцену, а в пол.
Саша закончил чтение монолога. Тяжело дыша, раскрасневшийся и донельзя довольный собой, повернулся к главному режиссеру:
– Как, Михаил Георгиевич… что скажете?
– Перерыв, – выполз из кресла Арсеньев.
У выхода из зала он повернулся. Начальник режиссерского управления встал, ожидая указаний, и указание последовало:
– Вводите Панкратова!
– И Андрееву! – крикнула с кубов Галина.
Арсеньев согласно кивнул:
– И Андрееву, разумеется.
– Разве я плохо играл? – кричал Саша, смачивая полотенце. – Что ты молчишь? Плохо?
Он с остервенением стирал с лица остатки «романтического» грима.
– Тебе надо работать, Сашенька, очень много работать! – пыталась успокоить его Галина.
– Разве я не хочу работать? – вскричал Русаков.
Дверь в гримуборную отворилась, и появившаяся голова Таисии трагическим шепотом спросила:
– Ну можно уже? Народ же ждет!
– Закрой дверь! – заорал Русаков.
Таисия поспешила выполнить просьбу.
– Пожалуйста! Я готов работать сутками! Но он же меня выгнал после первой репетиции! Это как тебе? Это работа? Вот посмотришь, с Панкратовым он год будет репетировать! Два! Сколько надо, столько и будет! А меня после первой же репетиции! И ты мне после этого говоришь – работать! – передразнил он Галину.
– Хочешь, я с тобой буду репетировать? – предложила Галина. – А потом покажем Арсеньеву.
– Ты? – переспросил Русаков, останавливаясь около нее и почему-то скручивая полотенце в тугой жгут.
– Я, – повторила Галя. – Что ж в этом такого? Мы в студии репетировали друг с другом.
– А почему не тетка Надя? – спросил Русаков.
– Потому что она ничего не понимает в театре и актерском мастерстве, – сдерживаясь, пояснила Галина.
– А ты понимаешь? – обрадовался Русаков.
– Я хочу тебе помочь, – закусив губу, чтобы не расплакаться, сказала Галина. – Понимаешь, – она встала и взяла возлюбленного за руку, – мне кажется, что Ромео счастлив от своей любви к Джульетте, удивляется этой любви, наслаждается своей возлюбленной как небесным созданием! А ты играешь опытного и искусного любовника, для которого главное – любым способом завоевать Джульетту. У Ромео не может быть эффектных жестов, трагического шепота, постановки головы! Он же не павлин, гордящийся своим хвостом! Он влюбленный! Наоборот, он скован, косноязычен, он смущен, но не выразить своего чувства любимой он не может! Любовь переполняет его!
Галина увлеклась. И, слушая ее, Русаков понял, что она на его глазах становится тем самым Ромео, которого он никогда не сыграет, потому что на самом деле никогда не понимал этого сопляка, способного из-за какой-то, пусть даже очень красивой и богатой девки покончить жизнь самоубийством… но осмыслить странное ощущение он не успел, потому что его захлестнула мгновенная волна ненависти к своей жене.
Он вырвал руку и очень спокойно, глядя ей в глаза, сказал:
– Спасибо тебе за помощь, конечно, но все это зря!
– Почему зря? Почему? – не чуя беды, старалась возродить волю возлюбленного Галина.
– Так я же не девица, подмахнуть при случае не смогу, да и мама моя в кровати с большим начальником о моей судьбе словечка не замолвит, – и он, не обращая внимания на окаменевшую Галину, начал раздеваться.
– Можно? – открыла дверь Таисия.
– Можно. Заходи, – великодушно разрешил Русаков. – Вечером за вещами зайду, – предупредил он Галину и, запихивая рубаху в брюки, вышел из гримерной.
– Чего случилось? – вытаращив глаза, спросила подруга.
Галина только сейчас, поискав глазами стул, стоявший прямо за ней, медленно села.
– Поссорились? – пугаясь Галиного молчания все больше, расспрашивала Таисия.
Галя поднесла ладонь ко лбу, недоуменно посмотрела на подругу.
– Он бил тебя? – догадалась Таисия.
– Помоги мне, – попросила Галина и повернулась к Таисии спиной.
– Галька, не молчи ты, ради бога! Скажи мне, что произошло между вами! – взмолилась Таисия, расшнуровывая платье.
Галя вышла из платья, как улитка из раковины, и спокойно ответила:
– Детство кончилось, Тася. Я повзрослела.
Русаков пришел за вещами поздно и очень пьяный. Он повернул ушко звонка, и дверь сразу же открылась.
Суровый военный, взглянув на Русакова, брезгливо спросил:
– Вы кто?
– Русаков, – трезвея, ответил актер.
– Живете здесь?
– Я за вещами, – тихо ответил Русаков.
– Документы, – потребовал военный.
Русаков лихорадочно зашарил по карманам. Паспорт был в пиджаке.
Военный взял паспорт и пошел внутрь квартиры. Русаков, стараясь ступать неслышно, вошел в прихожую, робко кивнул, здороваясь с дворником и заспанной соседкой – понятыми.
– Где твои вещи? – спросил военный из комнаты.
– Вот… чемодан, – Русаков показал на фанерный чемодан, перевязанный веревкой, стоявший у дверей.
В квартире шел обыск. Тетушки в ночных рубашках с накинутыми на плечи платками и с перекошенными от ужаса лицами сидели рядком на кровати. Клавдия почему-то стояла за шкафом, как будто пряталась. Энкавэдэшники, перетянутые портупеями, с наганами в кожаных кобурах, заканчивали обыск.
Военный, изъявший у Русакова паспорт, вскрыл его чемодан, небрежно порылся в одежде, а томик Шекспира пролистал в поисках заложенных между страницами бумаг.
– Ты кто? – спросил он, закрывая чемодан.
– Русаков, – повторил Саша. – Я актер.
– Здесь ты кто? – начал сердиться военный. – Родственник?
– Знакомый, – искательно ответил Саша.
Старший из военных закончил писать.
– Гражданка Лактионова, подпишите протокол, – приказал он.
Клавдия вышла из-за шкафа и, не читая, подписала бумагу. Тетушки почему-то именно в этот момент начали плакать.
– Теперь понятые, – приказал старший.
– Понятые? – повторила испуганно соседка, глядя на дворника.
– Иди, подписывай, – негромко приказал ей многоопытный дворник.
Соседка подписала там, где ткнул пальцем старший. Подписал дворник. Старший собрал бумаги, протянул Клавдии повестку:
– Завтра к десяти утра на Лубянскую площадь. Кабинет сто шестьдесят четыре. Следователь Коваленко. Это я.
Клавдия взяла повестку и вместе с ней опять спряталась за шкаф.
Энкавэдэшники ушли. Вместе с ними – понятые.
– Мне… что делать? – спросил Русаков, когда они проходили мимо.
Ему никто не ответил.
Саша постоял у дверей, стараясь не смотреть на Галю, забрал со стола свой паспорт, с пола – чемодан и ушел.
Тетушки тихо плакали. Галина, все время обыска стоявшая у дверей в свою комнату, стала раскладывать по местам потревоженные вещи.
Проснулась Галя одетой. Дома было убрано и ничто не напоминало о вчерашнем обыске. Тетушки, с опухшими от плача лицами, сидели на корзинах с собранными вещами. Рядом стояли туго свернутые тюфяки.
– Куда собрались? – зло спросила Галя.
– Так ведь выселять будут… наверное? – предположила тетя Надежда.
Галя достала из шкафа мамину шляпку с плотной вуалью и приладила ее на голову.
У служебного входа в театр томились ее поклонницы с букетиками полевых цветов, нарванных у железной дороги, коротая время за распеванием «Все стало вокруг голубым и зеленым…».
Галина по стеночке, скрываемая вуалью, пробралась мимо них незамеченной.
– Я буду играть Джульетту? – спросила она Арсеньева.
– Разумеется… – кивнул Арсеньев. – Я знал, что ты вернешься. Русаков здесь ни при чем… просто это не его роль, не его образ… Он актер амплуа.
– Русаков здесь ни при чем, – согласилась Галина. – Просто я хочу играть эту роль.
– Ты знаешь, что маму уволили из театра? – осторожно спросил Арсеньев.
– Когда? – испугалась Галина.
– Утром. Мне Кононыхин звонил, из Главного управления театров, – мрачно пояснил главный режиссер.
– Что же теперь будет? – беспомощно спросила Галя.
– Ты будешь играть Джульетту, – повторил Арсеньев. – Во всяком случае, пока я здесь главный режиссер… – добавил он неуверенно.
– А с мамой?
– Не знаю… – развел руками Арсеньев. – Не знаю! Могут в провинцию сослать… куда-нибудь за Урал… примеры были…
– Я с ней поеду в таком случае… – тихо сказала Галя. – Спасибо вам, Михаил Георгиевич. – Галина неуклюже встала со стула.
– Ты куда? – спохватился Арсеньев.
– Домой, маму ждать. Она на допросе с утра, – пояснила Галина.
– Вот что… – подошел к ней Арсеньев. – В понедельник в театр Косырев приедет, для встречи с коллективом по поводу присвоения нам имени Ленинского комсомола…
– Я знаю, – равнодушно отозвалась Галина. – Мне партком поручил встречать его у входа, но теперь-то кто-нибудь другой встретит.
– Тебе надо переговорить с ним, – посоветовал Арсеньев. – Он театр любит и Клавдии может помочь. Сильно помочь!