– Если я правильно вас поняла, вы мне не рекомендуете заниматься этим делом.
– У тебя, девочка, ничего не получится, потому что ты никто. А они всё.
– А теперь, Каро, слушай меня. Тех, у кого все, я ненавижу больше, чем блатных беспредельщиков. Ты, Карен Константинович, блатной, но тебе государство не дало ничего, ни образования, ни должностей. Ты обуваешь лохов, грабишь тех, кто из бюджета сосет или взятки тянет из простых людей… Ты родился на зоне, и твоя мама Сусанна Георгиевна была осуждена за подкинутую ей валюту и наркоту. Потому что ее, красавицу, возжелал какой-то мерзавец, а она ему отказала. Ты там родился, а она умерла. Тебя вся женская зона кормила и убаюкивала. У тебя могут быть претензии к государству. А эти твари получили от государства все, что хотели: должности, звания, ордена, почет и уважене, но им все мало, они все тащат и тащат, да еще такими, как ты, прикрываются. Я понятно объясняю?
– Не тупой, – кивнул Качанов, – я въезжаю.
– Так вот, слушай меня, Каро, внимательно. Ты уважаемый вор, я уважаемый мент, хотя с ментовкой вроде как уже не дружу, но для меня важнее всего справедливость. Для меня важно, чтобы обиженный кем угодно – хоть тобой, хоть продажным чиновником – человек смог получить защиту и не боялся, что он окажется на улице или что его сын родится в тюрьме. Понял меня?
– Не тупой, я все секу. Правду говоришь.
– Тогда сдай гниду. А я уж найду способ с ним разобраться.
Качанов откинулся в кресле, бросил быстрый взгляд на Бережную, потом повернулся к окну и задумался.
– Ладно, – наконец произнес он, – скажу. Только без фамилий, сама догадаешься, о ком я толкую. Короче, Витя наш приехал в загородный домик того человека… типа дворца Монплезир, если понимаешь, о чем я. Там баня, девочки, стриптиз и пляски разные. А потом пригласили Витюшу в карты перекинуться. Ну, если Витю знала, то понимаешь, что это его тема. Он, как и его папаша покойный, в этом деле шарил хорошо. Все расклады знал. Знал, что на столешницу положить, как стакан поставить, как часы надеть, чтобы в стекле отражалась раздача… Каким ногтем зарубку на рубашке сделать, уголок примять… Может, он думал, что фраера поймал, а когда сел за стол, понял, что дело серьезное, услышав, какую ставочку назначили. Раз сыграли – Витек взял банк, потом еще пораскинули – опять ему подфартило. А дальше – пошло и поехало. Он-то, когда играл, знал главное правило: не бухать ничего, даже пива, и если тебе за столом шипучку подносят или сока – не принимай из чужих рук. Короче, все вышло так, что пошел ему сразу фарт: раз банчок снял, потом другой… Не знаю, сколько огреб поначалу. Но завелся. Суммы были не маленькие, ему в руки легко шли, так что он поверил, что фарт не отпустит… Виктор же не один с губернатором за стол сел… Но другие спустили, что у них на кармане было, и отвалили. Вдвоем они остались. И типа того, что последняя раздача. Катали они холдем, я так понимаю. Короче, такая карта пришла Витюше, что он понял: удача у него на крючке. Ну и поднимать ставки начал. А губер наш отвечает… Витя даже котлы с руки скинул, а потом еще раз поднял уже под слово или под расписку… Короче, открылись они: у Витька четыре дамы, а у губера четыре туза, что, ты сама понимаешь, если и бывает, то не так просто. Развели его как лоха: банкующий волшебником был – не иначе. Но чего тут дергаться: Виктору сказали, что срок ему для ответа – конец года. Он начал суетиться: чего-то туда отправлял, свое отдавал, занимал. Меня просил прикрыть его зад, но мне сказали не вписываться, и я отказал. Потом бабло у меня клянчить начал, зная, что я так просто не даю. Потом с Лехой этим договорился, тот за него поручился за долю в своем шалмане. Но ему все равно не хватает, и чего делать – не знает. За бугор свалить думал, но я отговорил, сказал, что все равно найдут, только до этого его Нину и дочку малую на отработку поставят. Тогда он меня умолять начал, чтобы я решил вопрос как-то. Намекал, чтобы я заказ у него принял. Но кого я буду валить – губера, что ли? Или авторитетных воров? Ответил тогда ему: «За свой блудняк впрягайся сам». Вот год закончился, и срок его вышел, Витя еще попросил времени… Дали или не дали – не знаю, но теперь его грохнули: видимо, этот губер на принцип пошел, чтобы все знали, что его кидать нельзя – ответка прилетит. Даже воры мне сказали, что не понимают, зачем он это сделал. Проще было бы Витька запрячь и пахать на нем до конца его дней… Но тот губер, видимо, так на деньгах сидит, что решил уже править чужими жизнями. Хочу – мочу, не хочу – молчу.
– Сколько он всего проиграл?
– Лимон зеленых. Сто пятьдесят отдал на месте: все, что выиграл, то, что при нем было, часы в зачет пошли за полтинник косарей. Остался должен восемьсот. Триста наскреб до Нового года. Значит, пол-ляма на нем осталось висесть.
Качанов посмотрел на Веру пристально.
– Веришь, но я не думал, что все так будет, мне ведь обещали, что писателя не тронут. Выжмут из него все с процентами и отпустят. Он же не барыга конченый, не беспредельщик. Но Витя сам виноват: проиграл, денег нет, он котлы с руки снял и отдал. А котлы его стоили не меньше стохи косарей. Губер, оказывается, коллекционирует их: ему на всякие праздники несут презенты – золотые котлы с брюликами и без, старинные карманные…
– Как фамилия того губернатора?
– А я знаю? Тайга у него под боком и море с океаном. Ищи по карте – твоя работа вроде как.
Качанов поднялся. Бережная последовала его примеру.
– Про маму мою что знаешь? – спросил он негромко.
– Красивая была, работала в Доме моделей, где ее и заприметил некий чиновник.
– А что с тем востроглазым потом стало, тоже знаешь?
Бережная кивнула.
– Сусанну Георгиевну он только на несколько дней пережил. Нашли повешенным на государственной даче. Охрана поселка сообщила только, что на территорию заезжала «Волга» с гэбэшными номерами и с пропуском на лобовом стекле. В салоне находились трое офицеров в форме. Сорок минут машина была на территории, стояла как раз у той дачи, а потом так же беспрепятственно убыла. Из дома ничего не пропало. Следствие решило, что это самоубийство, потому что чиновник оставил записку, в которой было всего три слова: «Прости меня, Сусанна».
– Не точная информация, – покачал головой Каро Седой, – было еще четыре слова: «Гореть мне в аду». Будем считать, что так оно и есть.
– А тот, кого она на самом деле любила и кто не мог на ней жениться по вашим понятиям, прожил еще почти двадцать лет. В начале девяностых, когда начался передел и беспредел, его расстреляли в машине из «калаша»… Ну, что мне говорить, вы же тогда рядом сидели: две пули в вашу грудь попали.
– Дело давнее, – усмехнулся Качанов, – забыли.
Он проводил ее до выхода, где Бережную дожидался Трухин, и перед тем, как проститься, сказал, улыбаясь:
– Редкая ты баба! Умеешь в душу заглянуть. – Потом кивком головы показал на молодого человека и добавил: – Тебе Труха еще чего-то сообщить хочет.
Повернулся спиной и только после этого закончил общение пожеланием:
– Дай Бог тебе здоровья.
Вера посмотрела на Николая.
– В меня стреляли из серого «Ланоса». И я в машину раз или два попал – не мог промахнуться. Так что пара дырок по левой стороне должна быть. Ментам я этого не говорил. Мы сами ищем. Ребята по рынкам шерстят и по стоянкам. Если найдем, то сами вопрос закроем.
– Мне-то скажете, кто это был?
– А зачем? Это наше дело.
Трухин спустился с ней на первый этаж, потом проводил до выхода.
– Уважаемая, – обратился к Бережной охранник, – там перед входом, кажись, ваши пацаны пасутся. Скажите, чтобы они в другой раз так не делали – у меня же тоже нервы не железные.
Во дворе стоял «Корвет» с крытым верхом. При появлении Бережной водительская дверь открылась, и из автомобиля быстро вылез Елагин. А с другой стороны с трудом выбрался Иван. Посмотрев на его мощную фигуру, Вера недовольно сказала:
– Ты-то чего здесь людей пугаешь?
– Да это… Петя волну погнал, мол, Вера Николаевна на хату к Каро пошла, надо бы подстраховать.
– А я просила?
– Простите, – произнес Елагин и предложил: – Давайте до дома довезу. А Ваня в оперативной машине да офиса доберется. Вон «москвичок» наш стоит.
Бережная села на нагретое могучим телом место.
– Ну, как прошло? – поинтересовался Петр.
– Нормально. Короче, слушай вводную: ищем серый «Ланос» с двумя пулевыми отверстиями по левому борту. Или с одним отверстием. Из него тогда стреляли.
– Еще какие будут указания?
– Никаких. Дальше я сама.
Глава четырнадцатая
Калинина мгновенно отозвалась на вызов. Вере показалось, что гудков в трубке не было вообще.
– Слушаю вас, Вера.
– Нина, я про часы «Яхт-мастер» хочу спросить. У Виктора была упаковка, сертификат, чек из магазина сохранился?
– Коробка и сертификат у меня дома. Чека не видела. Но самих часов давно на его руке не было. Обычно он надевал их, когда шел на важную встречу или когда дома кого-нибудь встречал.
– Вполне возможно, что часы будут найдены, но не факт, что их удастся вернуть…
– Да бог с ними – это просто механизм. Вот Витю уже не вернуть.
– Сможете передать мне упаковку и сертификат?
– Да, конечно, – не задумываясь, ответила Нина.
– Простите, но я не спрашивала раньше, а как ваша дочь перенесла известие о смерти отца?
– Заперлась в своей комнате и плакала. А потом сказала мне, что предполагала нечто подобное. И еще сказала, что ничего с нами не случится. Потому что она сможет нас обеих защитить.
– А есть чем защищать?
– Я не знаю. Но оружия в квартире нет – я точно знаю. Все в доме обыскала.
А вот Евдокимов наверняка раздумывал перед тем, как принять звонок. И наконец отозвался. Но весьма странно:
– Если ничего важного, перезвони мне вечером домой.
– Важное – не важное, но мне, кажется, известно имя заказчика убийства Малеева.
– Кто?