3
После чаю мы вышли в огромный, коричневый сад,
Как ресницы, на окнах опущены темные шторы,
Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,
Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.
4
Я сказал: виноград, как старинная битва, живет,
Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке.
В каменистой Тавриде наука Эллады – и вот
Золотых десятин благородные ржавые грядки.
5
Ну а в комнате белой, как прялка, стоит тишина,
Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.
Помнишь, в греческом доме любимая всеми жена,
Не Елена – другая – как долго она вышивала.
6
Золотое руно, где же ты, золотое руно —
Всю дорогу шумели морские тяжелые волны,
И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,
Одиссей возвратился, пространством и временем полный164.
Сама Судейкина вспоминала про обстоятельства написания этого стихотворения в дневнике:
Белый двухэтажный дом с белыми колоннами, окруженный виноградниками, кипарисами и ароматом полей. Какое блаженство: свежий, душистый воздух после грязного, вонючего поезда. Здесь мы будем сельскими затворниками, будем работать и днем дремать в тишине сельских гор. Так и было. Рай земной. Никого не знали и не хотели знать. И вдруг появился Осип Мандельштам. «Каким образом Вы узнали, что мы живем здесь?» «Я ведь тоже живу в Алуште. [Смирнов и другие.] Некоторые помещики, у которых дачи здесь, уделили нам место жительства [„Профессорский уголок“]». Как рады мы были ему. Я потом говорила Сереже: «Ах, ты, оказывается, не так уж доволен быть только со мной – нам нужны друзья». Мы повели его на виноградники: «Ничего другого не можем Вам показать». Да и угостить не можем, только чаем и медом. Хлеба нет. Но разговор был оживленный, не политический, а об искусстве; о литературе, о живописи. Остроумный, веселый, очаровательный собеседник. Мы наслаждались его визитом. «Приходите опять, мы так рады Вас видеть». Он пришел и принес нам свою поэму: «Золотистого меду струя из бутылки текла…». И опять мы хотели увидеть его, увидеть его воодушевленное выражение, его энтузиазм в разговоре. Он приходил к нам в дождевике, по-моему, у него не было даже костюма, и вид у него был голодный, а мы не могли его угостить буквально ничем – мы сами были полуголодные. Помню, была одна, оставленная после обеда котлетка и спрятанная в комоде «на всякий случай». Он долго стоял перед комодом, рассматривая эскизы, пришпиленные к стене, и я подумала: «Надо дать ему эту котлетку, он, наверное, угадывает ее существование», – и не дала – она предназначалась Сереже вечером перед сном165.
Печатая стихотворение «Золотистого меду струя из бутылки текла…» в тифлисском журнале «Орион», супруги Судейкины вольно или невольно воспользовались дополнительным средством, чтобы исключить какую бы то ни было возможность прочтения его как любовного. Они снабдили текст посвящением «Вере Артуровне и Сергею Юрьевичу С<удейкиным>»166.
Между тем следов присутствия Сергея Судейкина в этом стихотворении, на первый взгляд, нет, а Веры Судейкиной – есть. В начальной строфе цитируется ее реплика и фиксируются два ее жеста – наливание меда из бутылки и взгляд через плечо. В третьей строфе выразительная примета именно ее лица порождает сравнение опущенных штор с ресницами (с перенесением на предметы внешних черт адресата мы уже встречались в ранних стихотворениях Мандельштама). На еще одну деталь портрета Судейкиной, которая делегируется в стихотворении реалиям окружающего мира, указывает Иосиф Бродский:
…на вас и мимо вас глядит женщина с распущенными каштановыми, с оттенком бронзы, волосами, которым суждено было стать <…> золотым руном <…>. Более того, я думаю, что «курчавые всадники», бьющиеся в «кудрявом порядке», – это замечательное описание виноградной лозы, вызывающее в сознании итальянскую живопись раннего Ренессанса, равно как и самая первая строка о золотистом меде, в подсознательном своем варианте, были бронзовыми прядями Веры Судейкиной167.
Главное же состоит в том, что в пятой строфе стихотворения «Золотистого меду струя из бутылки текла…» неверная Елена противопоставляется верной Пенелопе.
Тут самое время отметить, что единственное к этому времени счастливое любовное увлечение Мандельштама он делил не с «Пенелопой», а с «Еленой» – в 1916 году Марина Цветаева была уже четыре года как замужем за Сергеем Эфроном. В свете противопоставления в стихотворении «Золотистого меду струя из бутылки текла…» верной Пенелопы неверной Елене можно по-новому оценить комический эпизод с котлеткой «на всякий случай» и решительный выбор Верой Судейкиной мужа, а не голодного гостя. Про это конкретное предпочтение Мандельштам не узнал, однако преданность «любимой всеми» (почти прямое признание в любви!) жены своему мужу он, судя по разбираемому стихотворению, ощутил в полной мере.
Чтобы проиллюстрировать, насколько фанатичной была эта преданность, приведем здесь составленные Верой Судейкиной «Обязанности жены художника», содержащие семь пунктов:
1. Заставлять работать художника хотя бы палкой.
2. Любить его работы не меньше самого художника.
3. Каждому порыву работы идти навстречу, зажигаться его новыми замыслами.
4. Держать в порядке работы, рисунки, наброски, карикатуры. Знать каждую работу, ее замысел, значение.
5. Относиться к новым работам как к неожиданным подаркам.
6. Уметь смотреть картину часами.
7. Быть физически идеалом, а потому быть его вечной моделью168.
Обратив внимание на то, что оппозиция верности и неверности очень важна для стихотворения, мы начинаем перечитывать его вновь, и на второй взгляд оказывается, что присутствие не только Веры, но и Сергея Судейкина дважды обозначено уже в зачине: «нас судьба занесла» и «мы совсем не скучаем».
Это «мы совсем не скучаем», вложенное Мандельштамом в уста Вере Судейкиной, можно сопоставить с шутливым упреком мужу, который цитируется в ее дневнике: «Ах, ты, оказывается, не так уж доволен быть только со мной – нам нужны друзья». Разумеется, Судейкина не ревновала мужа к Мандельштаму, но, похоже, она слегка расстроилась из‑за того, что приход Мандельштама нарушил райское уединение двух «сельских затворников», а еще больше из‑за того, что Судейкин явно оказался «не так уж доволен быть только» с любящей женой.
Между прочим, «через плечо» в первой строфе стихотворения «хозяйка», скорее всего, глядит именно на мужа, ожидая от него подтверждения своей реплики. Если бы ее взгляд был адресован лирическому субъекту, то получалось бы, что он стоит за спиной «хозяйки», а этого не может быть, ведь лирический субъект видит, как «хозяйка» наливает мед из бутылки169.
Таким образом, супруги Судейкины, вероятно, не ошиблись, когда сопроводили печатный текст стихотворения «Золотистого меду струя из бутылки текла…» посвящением не одной Вере, но и Сергею Судейкиным. Ведь это было не столько любовное стихотворение, сколько стихотворение о любящей и верной жене – случай, в быту богемы того времени достаточно редкий и спровоцировавший Мандельштама в финале стихотворения упомянуть о возвратившемся к верной жене Одиссее.
4
В первой половине октября 1917 года Мандельштам приехал из Алушты в Феодосию. В это время там у младшей сестры Анастасии гостила Марина Цветаева. Спустя многие годы Анастасия Цветаева рассказала Екатерине Лубянниковой о встрече двух поэтов, а Лубянникова записала этот рассказ:
Мандельштам прислал телеграмму <…>: Марина, встречай. Марина попросила Асю поехать вместе с ней на вокзал и не оставлять ее с Мандельштамом наедине. Ася взяла с собой друзей. И действительно, как Мандельштам ни тянулся к Марине, как ни хотел остаться с ней вдвоем, ему этого не удалось. А Марина старалась этого не замечать. Она умела отстранять человека от себя, так же как умела притягивать. Кажется, через день Мандельштам уехал170.
Из этого рассказа следует, что Марина Цветаева во время феодосийской встречи с Мандельштамом использовала тактику, ранее опробованную ею в Александрове. Владимиру Купченко Анастасия Цветаева даже сообщила реплику, с которой Марина Цветаева обратилась к ней и к ее друзьям в Феодосии: «Пожалуйста, не оставляйте нас вдвоем»171.
Что касается отношения Мандельштама к Марине Цветаевой, то его желание «остаться с ней вдвоем» к октябрю 1917 года, очевидно, еще не остыло, и даже краткая влюбленность в Саломею Андроникову этого желания не поколебала.
Весьма правдоподобным кажется нам предположение А. А. Морозова, что женский образ, возникающий в датированном 16 августа 1917 года стихотворении Мандельштама «Еще далёко асфоделей…», связан с Цветаевой172:
1
Еще далёко асфоделей
Прозрачно-серая весна,
Пока еще на самом деле
Шуршит песок, кипит волна.
Но здесь душа моя вступает,
Как Персефона, в легкий круг,
И в царстве мертвых не бывает
Прелестных, загорелых рук.
2
Зачем же лодке доверяем
Мы тяжесть урны гробовой
И праздник черных роз свершаем
Над аметистовой водой?
Туда душа моя стремится,
За мыс туманный Меганом,
И черный парус возвратится
Оттуда после похорон.