Движенье, движенье, движенье…391
Это стихотворение представляет собой монтаж мотивов, развивающих образы более ранних стихотворений Мандельштама об Ольге Ваксель. Так, эпитет «мертвых» перенесен в текст из поэтической эпитафии, вариантом к которому первоначально было стихотворение «На мертвых ресницах Исаакий замерз…». О «ресницах» и «заресничной стране» Мандельштам писал в стихотворении «Жизнь упала, как зарница…». Архитектурная деталь с Исаакиевского собора подразумевалась в этом же стихотворении, где собор выполнял роль наиболее значимого строения возле гостиницы «Англетер» – места редких свиданий Мандельштама с Ольгой Ваксель. «Чужие поленья в камине» – запоминающаяся деталь последнего из этих свиданий (еще раз процитируем фрагмент мемуаров Ваксель: «Он ждал меня в банальнейшем гостиничном номере, с горящим камином и накрытым ужином»). «Меблированный», «зеркало», «площадки лестниц» – это тоже болезненные напоминания об этом свидании. «Медведицы ворс» (медвежья шкура на полу в номере гостиницы)392 продолжает тему «медвежонка» из стихотворения «Возможна ли женщине мертвой хвала…». Холодная ленинградская зима и март 1925 года как фон для встреч Мандельштама с Ваксель изображаются во всех стихотворениях поэта, обращенных к ней. А Шуберт и строка «Движенье, движенье, движенье» из его знаменитой песни «В путь», как уже многократно отмечалось, тоже очень важны для всех стихотворений Мандельштама, обращенных к Ольге Ваксель. Здесь же они просто выведены из подтекста непосредственно в текст. С Шубертом, как поясняет Надежда Мандельштам, связан и загадочный, на первый взгляд, образ смерти шарманщика: «О. М. как-то говорил, что Шуберт использовал все песни, которые до него исполнялись шарманщиками или под шарманку»393. Как известно, «Шарманщик» – это последняя, самая безнадежная часть «Зимнего пути» Шуберта.
Однако завершается серия стихотворений Мандельштама, связанных с Ольгой Ваксель, не этим мрачным стихотворением, а написанным в том же июне 1935 года четверостишием, в котором поэт, с одной стороны, признает ответственность и вину за свою незаконную любовь, а с другой – настаивает на том, что эта любовь очень много ему дала и не прошла для него бесследно:
Римских ночей полновесные слитки,
Юношу Гёте манившее лоно —
Пусть я в ответе, но не в убытке:
Есть многодонная жизнь вне закона394.
4
В промежутке между 1925 и 1935 годами Мандельштам написал еще одно стихотворение, которое его жена связывала с Ольгой Ваксель (и с собой):
Я скажу тебе с последней
Прямотой:
Все лишь бредни,
шерри-бренди,
Ангел мой.
Там, где эллину сияла
Красота,
Мне из черных дыр зияла
Срамота.
Греки сбондили
Елену
По волнам,
Ну а мне – соленой пеной
По губам.
По губам меня помажет
Пустота,
Строгий кукиш мне покажет
Нищета.
Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли,
Все равно.
Ангел Мэри, пей коктейли,
Дуй вино!
Надежда Яковлевна откомментировала это стихотворение так:
«Шерри-бренди»… Написано во время попойки в «Зоомузее». Если грубо раскрыть: Елена – это «нежные европеянки», «ангел Мэри» – я. (Пир во время чумы, а чума ощущалась полным ходом…)396
Во «Второй книге» Надежда Мандельштам назвала конкретное имя одной из «европеянок»:
В стихотворении «Все лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой» мне, как я думаю (мы об этом никогда не говорили), предоставлена роль ангела Мэри (случайная женщина, легкая утеха!), а Ольга – Елена, которую сбондили греки. Оно написано на людях, когда я весело пила с толпой приятелей кислое кавказское вино, а он расхаживал и бормотал, искоса поглядывая на нас…397
Подстановка Ольги Ваксель на место Елены – гипотеза остроумная, но, кажется, неверная, хотя бы потому, что стихотворение датировано 2 марта 1931 года, а Ольгу Ваксель «сбондили» в Осло лишь в конце сентября следующего, 1932 года. Не думаем, что и Мэри стихотворения – это Надежда Мандельштам. По-видимому, Елена и Мэри – не конкретные современницы Мандельштама, а героини поэтических произведений, противопоставленных в стихотворении «Я скажу тебе с последней прямотой…» друг другу.
Эти произведения уже давно определены исследователями. Елена – персонаж гомеровского эпоса и, возможно, «Елены» Еврипида398. Изображая, как ее «сбондили» «по волнам», и далее упоминая о «пене», Мандельштам, по справедливым догадкам наших предшественников399, пародирует собственную раннюю любовную лирику – стихотворения «Silentium», «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…» и «Золотистого меду струя из бутылки текла…», в частности. Дующая вино и коктейли Мэри – это перенесенная в начало 1930‑х годов героиня пушкинского «Пира во время чумы».
Участник той самой «попойки в Зоомузее» Борис Кузин вспоминал, как Мандельштам вдохновенно читал перед собравшимися знаменитую песню Мэри (может быть, на этой же попойке):
Трудно допустить, что имя Пушкина никогда не упоминалось в наших разговорах. Однако я не помню, чтобы О. Э. высказал какое-либо суждение о нем. Но однажды, в связи с каким-то упоминанием «Пира во время чумы», он произнес начало песни Мери, закончив стихами
И сверкали в светлом поле
Серп и быстрая коса.
Ни сам он и никто из присутствовавших уже не мог продолжать разговор о Пушкине. Произнеся эти стихи, О. Э. сдернул какую-то пелену, затуманивавшую их полный блеск и силу. Нельзя словами передать, какими средствами это было достигнуто400.
В стихотворении «Я скажу тебе с последней прямотой…» образ Мэри (как и Елены) сознательно снижен, в первую очередь с помощью использования двусмысленного, полного обсценных намеков языка стихотворения. К примерам, подробно рассмотренным в статье П. Ф. Успенского, прибавим еще присказку на идиш «ой-вей» (о, горе!), возможно, спрятанную в мандельштамовской строке «Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли». Это, впрочем, не лишает стихотворения трагичности. Важнейшей его рифмой нам кажется рифма «пустота – нищета». Неслучайно под каждое из этих слов выделена в стихотворении отдельная строка.
Напомним о том, что страх перед пустотой – одна из главных тем творчества Мандельштама, в том числе и раннего; а также о том, что эта тема возникает в «Пире во время чумы», в трагическом монологе Председателя:
Зачем приходишь ты
Меня тревожить? не могу, не должен
Я за тобой идти: я здесь удержан
Отчаяньем, воспоминаньем страшным,
Сознаньем беззаконья моего,
И ужасом той мертвой пустоты,
Которую в моем дому встречаю —
И новостью сих бешеных веселий,
И благодатным ядом этой чаши,
И ласками (прости меня Господь) —
Погибшего – но милого созданья…
Тень матери не вызовет меня
Отселе…401
В стихотворении «Я скажу тебе с последней прямотой…» Мандельштам все-таки «продолжил разговор о Пушкине» и на языке нового времени предложил «ангелу Мэри» аналоги «благодатного яда этой чаши» для спасения от «мертвой пустоты».
Глава девятаяМария Петровых (1933–1934)
1
Третьего сентября 1933 года в Ленинграде двадцатипятилетняя поэтесса и переводчица Мария Петровых познакомилась с Анной Ахматовой – «пришла к ней сама в Фонтанный дом»402. Об этой встрече Ахматова чуть позднее рассказала Лидии Гинзбург, которая внесла в записную книжку такую заметку:
…месяц тому назад к А. А. пришла московская девушка и прочитала, кажется, хорошие стихи. Это оголтелая романтика, какой давно не было, – явно талантливая. Возможно, что все впечатление ритмический дурман, или даже эмоциональный? У Маруси Петровых наружность нежная и истерическая. И немного кривящийся рот403.
Той же осенью Ахматова привела Петровых к Осипу и Надежде Мандельштамам, в их новую московскую квартиру на улице Фурманова. О последствиях этого знакомства она позднее писала в «Листках из дневника»:
В 1933–34 гг. Осип Эмильевич был бурно, коротко и безответно влюблен в Марию Сергеевну Петровых. Ей посвящено, вернее, к ней обращено стихотворение «Турчанка» (заглавие мое), лучшее, на мой взгляд, любовное стихотворение 20 века («Мастерица виноватых взоров…»). Мария Сергеевна говорит, что было еще одно совершенно волшебное стихотворение о белом цвете. Рукопись, по-видимому, пропала. Несколько строк М<ария> С<ергеевна> знает на память404.
Возможно, в состав стихотворения о белом цвете входили те несколько мандельштамовских разрозненных строк начала 1934 года, которые запомнились Льву Гумилеву:
Убийца, преступная вишня
Проклятая неженка, ма!