Все в ней поражало и удивляло: и лицо, и прическа, глаза, нос, губы, улыбка, рот, зубы, точеная фигура, руки, ноги, линии плеч, шеи – весь ее облик. Сразу вспомнились и мгновенно пронеслись перед глазами греческая богиня Венера, Рафаэль, Ван-Дейк. А в следующий момент, увидев ее совсем близко, я понял, что она превосходит все, что я когда-либо видел в жизни и в произведениях искусства. Это было само совершенство, которое природа создает один раз в века464.
Лев Кассиль в 1936 году в газете «Известия» назвал Попову «талантливейшим режиссером» спектаклей-монологов Яхонтова465. Немало апологетических страниц было посвящено Поповой и в монографии о Яхонтове, написанной известным театроведом Н. А. Крымовой:
Попова бесчисленное количество раз «умирала» в Яхонтове. И он привык к этому. Она одна знала все стороны и все мельчайшие особенности его индивидуальности и его характера – замечательную силу его интуиции; с годами пугающе ощутимый предел его психических сил; феноменальный диапазон голоса; способность на лаконичный (иногда только звуковой) подсказ откликаться мощной волной чувств, ассоциаций, звуков. Она знала все способы, которыми этот капризный художественный аппарат можно привести в состояние творчества, и все причины, которые его из этого состояния выбивают; все стимулы, все границы, все потенциальные возможности. Она знала про Яхонтова все. И потому она, и только она, нужна была ему в работе, а без работы он не мыслил жизни466.
Подобного рода оценки Крымовой вызвали решительное несогласие Галины Козловской, которая в письме к Евгению и Елене Пастернакам от 20 августа 1983 года рассказывала о Поповой так:
Женщина с очень темными глазами и тихим, приглушенным астматическим голосом. Но Боже, как она не соответствовала тому почти иконописному лику, увиденному и воспетому Крымовой! <…> В ее режиссерских штучках всегда поражало что-то дилетантское и мелкая претенциозность. Это сродни тем petit jeux, которые ввели французы в девятнадцатом веке. <…> Нам, воспитанным на дерзостных взлетах Мейерхольда, Вахтангова и Таирова, с их крупномасштабностью и безупречным вкусом, всегда было как-то неловко перед этими Лилиными дамскими упражнениями. И навсегда будет загадкой, как Яхонтов, с его вкусом и аристократизмом, мог нуждаться в такого рода соратнике. Вероятно, ее трудоспособность и другие «душевные» качества были ему нужны467.
Надежда Мандельштам в «Воспоминаниях» охарактеризовала Попову как «сталинистку умильного типа»468. А Наталья Штемпель оставила такой ее словесный портрет:
Стол накрывала Лиля, жена Яхонтова. Очень красивая женщина, строго одетая, тихая, молчаливая, совершенно лишенная кокетства. Она даже не включилась в общую беседу. Ее поведение чем-то удивляло меня, и в то же время я любовалась ею469.
Показательная деталь – когда второго и временного мужа Поповой Михаила Цветаева арестовали, она встала на сторону следствия. Эмма Герштейн свидетельствовала:
Лиля свято верила именно в исправительное значение места пребывания ее мужа. Она ездила к нему на свидания и очень хвалила начальника лагеря, характеризуя его как замечательного психолога и педагога. Мужа своего она считала виновным. Он вел дневник, где высказывался в духе Ницше, Шпенглера «и все такое…» – брезгливо заключила Лиля, рассказывая Наде и мне об этой печальной истории. Она была на стороне московского следователя, который вызывал к себе Цветаева и учил его уму-разуму. Все было бы хорошо, но Цветаев не выполнил условий, поставленных следователем. Он не должен был никому рассказывать об этих своих посещениях. К несчастью (Лиля говорила об этом мягко и жалостливо), Цветаев сделался истерически болтлив. Однажды, излагая другу по телефону содержание последней «душеспасительной» беседы, он услышал в трубке знакомый голос следователя: «Так-то вы держите свое слово?» – и Цветаев был осужден, кажется, на три года470.
С Мандельштамами Владимир Яхонтов и Еликонида Попова познакомились еще зимой 1926/1927 года. В первых числах мая 1936 года поэт через Эмму Герштейн передал Поповой из Воронежа в Москву записку, начинавшуюся словами: «…Лиля, если Вы способны на неожиданность, Вы приедете…»471
Но лишь вернувшись в столицу после воронежской ссылки, Мандельштам дал себе волю. Почему?
Внятный и адекватный ответ на этот вопрос предложен в исследовании Г. А. Морева:
Само возникновение чувства к Поповой, с которой Мандельштам был знаком к тому времени более десяти лет, может быть поставлено в определенную зависимость от ее демонстративного сталинизма472.
Если Надежда Мандельштам Сталина ненавидела, а Наталья Штемпель «была гораздо более миролюбиво настроена», Лиля Попова, во всяком случае в мае – августе 1937 года, Сталина обожала.
В начале июня 1937 года она отправила Яхонтову письмо, небольшой фрагмент которого мы уже цитировали в этой книге. Теперь приведем более обширный отрывок:
Как я провожу время? Большую часть времени у Мандельштамов. Союз их поддерживает, дает деньги, Осипа Эм<ильевича> лечат врачи, на днях стихи его будут заслушаны в Союзе, на специальном собрании… Они очень привязались ко мне («всеми любимой, всеми уважаемой»). Осип Эмильевич, если не ошибаюсь, вздумал «открыть» меня. Но об этом поговорим по приезде, в этом я еще плохо разбираюсь, но кажется в ссылке он помолодел лет на двадцать, выглядит хулиганистым мальчишкой и написал мне стихи, которые прячет от Надежды Яковлевны (!!). Если там вековые устои рушатся, то я об одном молю, чтоб не на мою голову. Стихи эти явились в результате нашей прогулки в машине по городу473.
Далее в этом письме Попова приводит полный текст обращенного к ней мандельштамовского стихотворения:
С примесью ворона голуби,
Завороненные волосы,
Здравствуй, моя нежнолобая,
Дай мне сказать тебе <с> голоса474,
Как я люблю твои волосы,
Душные черно-голубые.
В губы горячие вложено
Все, чем Москва омоложена,
Чем молодая расширена,
Чем мировая встревожена,
Грозная утихомирена…
Тени лица восхитительны —
Синие, черные, белые,
И на груди удивительны
Эти две родинки смелые.
В пальцах тепло не мгновенное —
Сила лежит фортепьянная,
Сила приказа желанная
Биться за дело нетленное…
Мчится, летит, с нами едучи,
Сам ноготок зацелованный,
Мчится, о будущем знаючи,
Сам ноготок холодающий.
Славная вся, безусловная,
Здравствуй, моя оживленная —
Ночь в рукавах и просторное
Круглое горло упорное.
Слава моя чернобровая,
Бровью вяжи меня вязкою,
К жизни и смерти готовая,
Произносящая ласково
Сталина имя громовое
С клятвенной нежностью, с ласкою475.
О предыстории создания этого стихотворения Попова рассказывала не только в письме к Яхонтову, но и в наброске воспоминаний, датируемом уже 1940‑ми годами:
Возвратился из Воронежа Мандельштам: я слушаю его возмужавшие прекрасные стихи. Он, как ребенок, радуется Москве, много ходит. Как-то мы едем с ним в машине по вечерней Москве, он счастлив, что я его везу, его увлекает движение по городу. Я рассказываю ему о наших замыслах – работе о Сталине476.
Два свидетельства Поповой о том, что стихотворение появилось «в результате нашей прогулки в машине по городу», позволяют искать в нем типологические параллели со знаменитой картиной Юрия Пименова «Новая Москва», создававшейся летом того же 1937 года (мандельштамовское стихотворение, напомним, датируется приблизительно концом мая). И там и там новая, социалистическая Москва увидена как бы из окна автомобиля (отсюда у Мандельштама: «Мчится, летит, с нами едучи…»). И там и там олицетворением новой Москвы предстает молодая женщина. Читая свое стихотворение вслух, Мандельштам подчеркивал связь между его адресатом и «омоложенной» Москвой. Попова вспоминает одно из таких чтений в присутствии Ахматовой (мы не беремся предполагать, какие чувства Ахматова при этом испытывала):
Однажды вечером я застаю у него Анну Ахматову, он читает ей свои только что законченные стихи в открытое окно – похоже, он читает Москве, вечернему городу…477
На картине Пименова воплощение новой Москвы – это блондинка с короткой стрижкой, повернутая затылком к зрителю и управляющая машиной. Сходным образом в фильме Григория Александрова «Светлый путь» 1940 года будет парить над сталинской Москвой управляющая автомобилем белокурая героиня Любови Орловой. В стихотворении Мандельштама это жгучая брюнетка, подробно показанная спереди во всей своей эротической силе: «завороненные волосы», «нежнолобая», «губы горячие», «тени лица восхитительны», «и на груди удивительны / эти две родинки смелые», «в пальцах тепло не мгновенное», «ноготок зацелованный», «круглое горло упорное», «слава моя чернобровая, / бровью вяжи меня вязкою».
Ни в одном из прежних мандельштамовских стихотворений словесный портрет возлюбленной не воссоздавался с таким обилием конкретных подробностей. С. С. Аверинцев так пишет об изображении Еликониды Поповой в этом и других стихотворениях Мандельштама: