Я упорствовала:
– Но ложь есть ложь, как ни крути.
– Ради бога, избавь меня от этой твоей деревенской житейской мудрости. Раскрой глаза. В этом мире опасна не ложь во спасение. Нам нужно только верить в то, что они говорят. А вот им как раз приходится жить и мучиться. К тому же, врать не так-то просто, по крайней мере, если не хочешь превратить это в modus vivendi. Требуется хорошая память. Нужны ум и везение, и все это одновременно.
– А что было потом? С Калисто и женщиной, которую он любил?
– Я все поняла однажды вечером, после репетиции. То, чему суждено было случиться, уже читалось в их глазах, как в раскрытой книге. Я видела в них ложь и тайну. Радость, стыд, боязнь последствий. Его мучила совесть из-за меня, ее мучила совесть из-за мужа. Их начинала затягивать трясина. Я думала, как мне быть, надо ли припереть его к стенке, бросить его или проигнорировать происходящее. Ведь есть жены, которые игнорируют неверность мужей. Которые знают, что им надо просто ждать, чтобы победить. Спокойно, день за днем. Долгое ожидание, но вместе с тем уверенность, что, ожидая, они только становятся сильнее. Иногда любовница оказывается именно тем, что нужно, чтобы пара снова обрела друг друга. Мужчина становится более мужественным, женщина получает от этого радость, и искра между ними опять разгорается. В удовлетворенной семье наступает мир, а любовницу выбрасывают, как использованную промокашку. И она теряет все. Поэтому и женам, и любовницам нужно мыслить стратегически. Но мне не пришлось искать стратегии, когда Калисто влюбился, потому что эта женщина разбилась на машине. Врезалась в дерево, вот так вот просто – бах, и ее нет. Она вела машину, будучи сильно пьяной, да еще и слушала музыку на оглушительной громкости. Нашедший ее мужчина сказал, что под тем деревом все было мертво и немо, только радио грохотало вовсю, разрывая лесную тишину. По его словам, музыка разносилась на сотни метров. Думаю, это играли Gyllene tider или Europe. В общем, музыка, под которую никто не хотел бы умирать. Приехавшим на место аварии пожарным пришлось разрезать машину, чтобы извлечь тело. Кто-то сказал, что лицо и голова были разбиты всмятку, так что… а, ладно, неважно. А Калисто ничего не узнал, потому что мало кто знал об их тайне. Так что никто ему не рассказал о случившемся. В газетах об аварии написали без упоминания имен. Дни шли. Калисто бродил по дому, как бесприютный пес, а та женщина не отвечала ни на звонки, ни на эсэмэски. И вот однажды я получила отправленную нашим хором открытку. В ней сообщалось, что назначена дата похорон и мы будем на них петь. Сначала я подумала: «Чертова шлюха, я ничего не стану там играть». Второй мыслью было: «Как я скажу ему?» Я стояла, держа в руках открытку. Меня колотила дрожь. От сострадания. Да, именно так. Жизнь не всегда такова, какой кажется. Впрочем, сейчас уже все равно. Мне следовало его ненавидеть, а я чувствовала себя так, словно смотрю на казнь. Я крикнула из ванной: «Ханна Д. разбилась на машине. Наш хор будет петь на ее похоронах!» Он долго не откликался, а потом крикнул: «Вот как!» Через несколько минут хлопнула входная дверь. Наверное, он блуждал по городу. От безысходности бродил туда-сюда. А я сидела дома, у кухонного стола. Просто сидела, чистила апельсин, который потом положила на стол и так и не съела. Да и куда было Калисто идти? Ему некому было позвонить, не с кем поговорить, не у кого получить поддержку, в ее жизни он был никто. Его даже не позвали на похороны. А меня позвали. И через неделю я пошла в церковь, чтобы сыграть свою партию на виолончели. Закрытый гроб стоял у алтаря. В первых рядах сидели ближайшие родственники: ее сын и ее муж. Священник говорил и говорил, и, как всегда бывает на похоронах, кто-то дремал, кто-то плакал. Вдруг дверь церкви распахивается. Входит Калисто. Сначала просто стоит у входа. Все оборачиваются. «Что он здесь делает?» – думают они. – Уж не Калисто Рондас ли это, тот самый критик? Что он делает здесь?» А он идет по центральному проходу, пока не доходит до первого ряда. Священник молчит, и в церкви слышны только шаги Калисто. Он садится рядом с мужем и сыном Ханны Д. Люди начинают на них пялиться. Потом до них начинает доходить. Но он остается сидеть. Не обращает внимания на взгляды. На склонившиеся друг к другу головы, на всеобщее удивление. Мой муж с покрасневшими глазами просто сидит в первом ряду. Потому что он любил Ханну Д., и знает, что если кто в этой церкви и имеет право скорбеть, так это он. И во всем этом столько грязи и замешательства, но одновременно и чистоты. Люди таращатся и на меня. Это ведь меня обманули, и в этом присутствует доля стыда. Люди в церкви сложили два и два – они же не идиоты – и превратились в детективов, напавших на след. А меня охватило необычайное спокойствие. Я сидела, обхватив рукой виолончель, тепло моего тела передалось темному дереву. Я смотрела на Калисто и его пылающее лицо. И думала: «Что с нами делает жизнь?» Дирижер поднял руку. Запел хор. Я подняла смычок и заиграла. Я всегда играла так, как люди разговаривают в толпе. Без малейшей претензии быть услышанной, с единственным желанием оказаться частью чего-то большего. Но в тот раз я играла для Калисто и Ханны. Меня переполняла боль, но она словно перетекала в другое русло. Я играла ради чистой любви, хотя никогда в нее не верила, да и сейчас не верю. Едва ли я когда-то испытывала более сильное чувство, чем тогда. И хотя потом оно исчезло без следа и на его место пришло унижение, я до сих пор могу его вернуть. Я все еще способна почувствовать то, что чувствовала, сидя в церкви. Я точно помню, почему именно в тот момент я думала, что всегда любила Калисто.
Милдред замолчала и повернула лицо к окну. Мы обе долго молчали. Потом я спросила:
– Как ты думаешь, мне удастся влюбить его в себя, по-настоящему?
Она выпрямилась.
– Эллинор, при всем моем уважении, я уверена, что Калисто в его возрасте и с его прошлым ни за что не хватит сил начать долгий и трудный путь навстречу другому человеку. Нет. Ему ни за что не хватит сил.
Милдред затушила сигарету в стоявшей на столе пепельнице.
– Ну, что ж. Моя очередь.
– А мы не можем прерваться ненадолго? Мне надо подумать.
Я направилась на кухню и поставила вариться кофе.
– Ты будешь кофе? – крикнула я Милдред.
– Нет, спасибо, – донеслось в ответ. – Но если здесь найдется открытая бутылка вина, я с удовольствием выпью бокал!
Я нашла бутылку белого в холодильнике и наполнила бокал. Кофе сварился довольно быстро, но я решила задержаться на кухне еще немного. Раньше мне не доводилось слушать, как кто-то так много рассказывает за один раз. Ощущение напоминало перегрев после бани – когда ты парился слишком долго и голова слегка одурела. Я никогда не встречала людей вроде этих. Ни таких, как Калисто, ни таких, как Милдред. Какие еще люди живут в этом заснеженном городе? Я выглянула в окно, там простиралось море, холодное, покрытое льдом, и небо, такое же холодное. Потом я пошла с бокалом в гостиную. Милдред выпила вино так, как пьют воду, – быстро, большими глотками. Она поставила бокал на журнальный столик, рыгнула и засмеялась, обнажив ряд белых ровных зубов.
– Ну, что же, Эллинор. Даже не пытайся увиливать. Я даю людям только один шанс.
– Ладно, – сказала я. – Мир потерял ту рукопись.
– Мир потерял?
– Она превратилась в дым.
– Он ее что, сжег?
– Ее сожгла я.
– Ты… что?
Милдред тряхнула волосами и недоверчиво засмеялась.
– Погоди, – сказала она. – Погоди, Эллинор. Ты сожгла рукопись. Зачем?
– Чтобы отомстить Калисто за то, что он сделал.
– Что?
– Неважно. Рукописи больше нет, и говорить больше не о чем. И я больше ничего об этом не знаю. Я соврала, чтобы узнать что-нибудь о Калисто. Извини.
Милдред наморщила лоб.
– Плохо, Эллинор. Рукопись, которую ты сожгла, была единственным экземпляром. Думаю, в настоящий момент только она и могла его спасти.
– Спасти кого?
– Макса Ламаса. Писателя.
– А что с ним случилось?
Милдред пожала плечами.
– Распад, разложение. Возраст. Утрата иллюзий. Разочарование.
– О-о-о.
– Есть книги, которые пишут для других. И есть книги, которые пишут для себя.
– Я не понимаю.
– Ну, разумеется. С чего бы тебе понимать?
Я не знала, что на это ответить, но мне и не нужно было ничего отвечать, потому что Милдред заговорила о вещах, о которых я раньше никогда не слышала. Она сказала, что из мужчин почти никто не пишет о женщинах, и уж если кто-то из них это делает, то следует это ценить, а не сжигать их творения. Еще она сказала, что многое сводится к попыткам увидеть, как все могло бы быть, если бы было иначе. И сейчас это важнейшая задача всего мира – попытаться увидеть, как все могло бы быть, если бы было иначе. И для этого нужны визионеры. Люди, которые смотрят не в прошлое, а в будущее. Именно это Ламас и проделал в «Любовниках-полиглотах». Он совершил нечто на грани возможного: выбрался из своего «я» и визуализировал нечто совершенно иное.
– А зачем он это сделал? – спросила я.
– Потому что я сказала ему, что так надо.
– А ты ему кто?
– Я его медиум, – ответила она так, словно это совершенно обычное дело.
«Неужели именно так и принято общаться в этом городе?» – подумала я. Может, это звучит здесь совершенно естественно, у моря, среди скал и под бескрайним небом. Киношному городу нужны киношные персонажи. И как раз такие вещи вполне можно себе представить сказанными в фильме.
– Его медиум, говоришь?
– Да. На нем лежало проклятье, и я пыталась избавить его от него.
– А, – сказала я. – Проклятие.
– Проблема заключалась в том, что женщина, навлекшая на него это проклятье, покончила с собой, – пояснила Милдред. – Поэтому избавиться от него трудно.
– Да, должно быть, так.
– Но я подумала, что если он напишет о ней, то ему, возможно, это удастся. Если он, так сказать, искупит свое преступление.