– Почему бы вам не присесть и не поговорить с тем мужчиной? Ему скоро надо будет идти в Novartis, но он пока шлифует свое выступление. Может быть, присядете? А я принесу еще кофе.
Мужчина посмотрел на меня. Взглядом он напоминал быка. Щеки свисали, как два мешка, и рот между ними представлял собой перевернутый полумесяц. Мужчина с видимым сомнением направился в мою сторону. Мы представились друг другу. Он назвал свое имя, которого я уже не помню, а потом добавил, что это он здесь главный. «Я тут главный, – сказал он и обвел рукой помещение. – Начальник над всеми». Мне пора домой, подумал я, пожимая его безвольную мягкую руку. Мне пришло в голову, что именно в этот момент уместнее всего сказать правду, поэтому я признался, что солгал секретарше, что работаю я совсем не в Novartis и что я просто пришел сюда без дела и уселся на их диван, предназначенный для участников конференции. Мне казалось, это должно заставить мужчину выпроводить меня из здания, ведь World Trade Center – не какая-нибудь забегаловка, куда могут забредать бездельники в поисках вдохновения. Но он, похоже, совсем не собирался меня выгонять. Несколько секунд он таращился на меня, а потом лицо его расплылось в огромной жирной улыбке.
– Гениально! – воскликнул он. – Это же совершенно чертовски гениально. Вы приходите сюда и… приходите сюда, ища вдохновение. Вдохновение! Я всегда это говорил! Дело в свете, да?
Он указал на стеклянный потолок в холле.
– Или в пальмах?
Мужчина махнул рукой в сторону эскалаторов.
– Они приехали на корабле с плантаций на Канарских островах.
– Да, в этом что-то есть, – ответил я, поднимаясь. – Абсолютно точно что-то есть.
– Подождите, – сказал мужчина, выставив вперед руку. – Подождите, не спешите. Вы, разумеется, можете сидеть здесь. Я тоже сяду, отдохну немного.
Я снова сел и подумал: «Пять минут. Я даю ему пять минут». Секретарша вышла с тем же подносом, что и недавно, сейчас на нем стояла чашка для мужчины и еще одна для меня. Женщина забрала мою старую чашку и поставила только что принесенные на стол перед нами, добавив «вот, пожалуйста». Мужчина ее не поблагодарил. Она ушла. Он впился в меня взглядом и нагнулся над чашкой, так что его огромный живот оказался зажатым между грудью и ногами.
– Что делают со старыми броненосцами «Потемкин», которые не понимают, что им пора на слом? – шепнул он, кивнув вслед женщине.
Я уверен, что она услышала его слова. Со своего места на диване я мог видеть, как она вздрогнула и подняла голову, а потом принялась приводить в порядок какие-то вещи в приемной.
– Я считаю, что то, что имеет за плечами годы и несовершенно, намного интереснее, чем новое и идеальное, – сказал я чуть громче, чем нужно. – Но нужно уметь видеть.
Мужчина потягивал кофе и смотрел на меня пустым взглядом.
– Видеть? Вы сказали видеть?
– Искусство тоже находится в глазах смотрящего.
Я стыдился своей банальности, но утешал себя тем, что для собеседника это, вероятно, звучало как великая мудрость. Но я явно ошибался.
– Какая чушь! – воскликнул он. – Какая претенциозная чушь. Вы хоть знаете, сколько я уже пытаюсь избавиться от этой старой развалины? Но она же вцепилась в это место зубами. Она знает, что ей нигде ничего не светит. Вот и цепляется.
Говоря это, толстяк слегка приподнял верхнюю губу, которая подрагивала, как у хищного зверя. Полумесяц приоткрылся и обнажил между висящими мешками ряд желтых зубов.
– Так ведь и вы, и я, и, вероятно, все человечество, поступили бы так же, окажись мы в таком положении, – сказал я.
Бычьи глаза снова уставились на меня.
– Она цепляется, – повторил мой собеседник. – Как пиявка. Если надо от нее избавиться, придется ее отрезать.
– Мне пора идти.
– Однажды она меня прокляла.
– Простите?
– Да. Она сказала: «Я вас проклинаю». Как будто она вылезла из какой-то древней библии. Она совсем ку-ку. Совсем ку-ку. Ее следовало бы запереть. Или пристрелить. Запереть или пристрелить, одно из двух.
– Мне пора идти.
– Вам же нужно было вдохновение.
– Его я уже почерпнул.
– Над чем вы работаете?
– Я писатель.
– Писатель! – воскликнул он. – Вы писатель?! Так ведь и я тоже!
Он встал, расплывшись в счастливой ухмылке, и достал из заднего кармана маленький блокнот. Пропитанный потом, сплющенный блокнот. Мне не удалось отогнать картинку, как он лежал, прижатый к огромному заду толстяка, и в него проникали испарения тела, пока его владелец ездил вверх и вниз по эскалаторам World Trade Center. Тошнота, которую я ощущал, стала сильнее. Он открыл блокнот, с широченной улыбкой полистал его, бросил быстрый взгляд на секретаршу, а потом начал читать. Стихотворение было невыносимо плохим. Я, окаменев, сидел на диване. Женщина теперь стояла на ресепшен, повернувшись к нам спиной, но на стене висело зеркало, в котором я мог видеть ее лицо. Она презрительно улыбалась, пока ее начальник декламировал свое творение. Женщина стояла, подняв руку, и разглядывала ногти, и все это время улыбка не сходила с ее лица. Наконец толстяк закончил читать и снова уселся в кресло.
– Уф, – выдохнул он и провел рукой по лбу. – Как тяжело катализировать поэзию.
– Катализировать?
– Катализировать. Это от katharsis. Вы не знаете греков? Не стоит писать книг, если не знаешь греков.
Я подумал про себя, что надо бы досчитать до десяти, а потом подняться и уйти оттуда. Когда я досчитал до семи, мужчина снова заговорил:
– Думаю, у меня червь.
– Что?
– Да, думаю, что так. Я думаю, что во мне живет червь.
– Червь? – переспросил я.
– Да. Я знаю, это звучит странно, но я уверен почти на сто процентов. Он живет во мне и поедает меня.
Он метнул на меня взгляд, и мне показалось, что у него на щеках появился легкий румянец. «Что же сегодня за день-то? – подумалось мне. – Люди подходят ко мне и сообщают, что хотят покончить с собой и что в них живет червь. Что же это за день, и что такое на самом деле World Trade Center?
– Наверное, вам стоит обратиться к врачу, – сказал я, закрывая сумку. – С паразитами надо быть осторожными.
– Не такой червь, – понизил голос толстяк. – Не такой червь, от которого может избавить врач. Мой червь другой. Он сидит в голове. Понимаете? Я просыпаюсь по ночам и вижу его. Он большой, белый и поедает меня. Я слышу в тишине, как он чавкает. Я пытался найти информацию о таком, но ничего не нашел. Я никому не рассказывал. Рассказываю вам, потому что не знаю вас.
– Может, лучше поговорить с психологом? – предложил я.
– Я не сумасшедший. Я просто болен. Меня поразила какая-то болезнь.
– Похоже на невротическое заболевание. Вы что-то подавляете в себе, но оно дает о себе знать таким образом, когда вы расслабляетесь.
– Да-да, – сказал он и отмахнулся рукой от моих слов. – Наверняка у этого есть красивое название. Если бы я верил, что мне может помочь врач, я бы к нему обратился. Но теперь я поговорил с вами, а вы писатель. Писатели чувствуют темные стороны людей. Вы должны уметь представлять себе, отчего такое случается с человеком, и придумывать, как помочь.
Он наклонился и схватил меня за руку.
– Писать – это одно, – сказал я. – А лечить – совсем другое.
– Можно вылечиться, читая.
– При условии, что найдется правильная книга.
Его взгляд затуманился, и на какую-то долю секунды мне показалось, что его голова лежит в стеклянной банке. Большая, непропорциональная голова, хранящаяся в формалине, с полуоткрытыми глазами, вечно пялящимися сквозь стекло.
– Не притворяйтесь, – процедил он. – Вы кое-что знаете о темноте души.
– Единственное, что я знаю, так это то, что там может быть очень темно.
Мужчина наклонился вперед.
– Боюсь, он может начать метать икру, – тихо сказал он. – Я дико этого боюсь. Что мне делать, если червь начнет метать икру?
– Черви не мечут икру, – ответил я, откинувшись на спинку дивана. – Икру мечут лягушки.
– А что делают черви?
Я понятия не имел, что делают черви.
– Просто размножаются, – ответил я.
Мысль о размножающемся черве, должно быть, всерьез напугала моего собеседника, потому что на его лице теперь был написан ужас. Накатившая на меня тошнота усилилась, и только большим напряжением воли мне удалось удержать себя от того, чтобы схватить сумку и рвануться к выходу. У меня было такое чувство, что я сижу напротив монстра, что это какая-то нулевая отметка мужского начала.
– Если у человека болит душа, – сказал я, – и он не знает, как справиться с болезнью, надо ходить на прогулки. Как тело чувствует себя лучше от света и свежего воздуха, так же и душа может излечиться благодаря тому же самому. Все дело в снабжении кислородом.
Мужчина холодно смотрел на меня.
– Зачем вы говорите банальности? – спросил он. – Я вам открылся. Вы отталкиваете меня.
– Да нет же. Я пытаюсь дать вам совет.
– Вы не поняли ничего из того, что я сказал. Вы утверждаете, что вы писатель, но вы кажетесь полным идиотом. Вы действительно полагаете, что червь может дышать? Это не такой червь, который будет дышать, если я начну ходить на прогулки. Этот червь только ест.
Я встал, взял пиджак и сумку. Потом повернулся к толстяку.
– Будьте осторожны со своей мужественностью. Не дайте ей сожрать вас.
– Что вы хотите сказать?
– Будьте добрым. Только это. Будьте добрым, – я кивнул в сторону секретарши.
– Нет, я не могу быть добрым. Не с ней.
Он резко помотал головой.
– Я много лет плачу ей зарплату, а она вообще меня не ценит. Я ее ненавижу. И не вижу никакого решения.
– Иногда решения находятся, только когда человек умирает.
– Что вы имеете в виду?
Мое отвращение к этому человеку было уже настолько велико, что я чувствовал, что могу сказать что угодно, ничего не потеряв.
– Что некоторые люди носят в себе не те мысли так долго, что смерть в конце концов оказывается для них единственным возможным решением.