— Вы, кажется, должны были уехать?
— Я отправляюсь в два часа.
Эта молодая женщина показалась мне в постели много аппетитнее, чем за столом. Я помог ей застегнуть корсет, и вид её прелестей зажёг меня. Однако же сопротивление превзошло мои ожидания. Я сел на постель и стал говорить о своих чувствах и о том отчаянии, в которое повергает меня невозможность доказать ей до своего отъезда искренность моих намерений.
— Но ведь только от вас зависит остаться, — возразила она со смехом.
— Тогда поддержите во мне надежду на вашу снисходительность, и я отложу отъезд ещё на день.
— Вы слишком торопитесь. И, пожалуйста, сидите спокойно.
Достаточно удовлетворённый тем, что она позволила мне, делая, как это обычно принято, вид, будто уступает силе, я был вынужден умерить свой пыл при появлении мужа, который имел достаточно предусмотрительности, чтобы мы заранее услышали его приход. Когда он пришёл, жена обратилась к нему с самым невинным видом:
— Я убедила господина Казанову остаться здесь до послезавтра.
— Прекрасно, моя дорогая. Это весьма кстати, тем более за мной остался реванш.
При этих словах в его руках каким-то образом появились карты и, усевшись на постель с другой стороны, так что жена его служила подобием стола, он принялся сдавать.
Я не мог ни отступить, ни сосредоточиться на игре и проигрывал до тех пор, пока не объявили, что подан обед.
— Пожалуй, мне уже не успеть одеться, — заявила красавица, — и придётся обедать в постели, конечно, если вы, господа, согласитесь составить мне компанию.
Как было отказаться? Муж пошёл сделать необходимые распоряжения, и я, ободренный свежим проигрышем почти двадцати луидоров, приступил к мошеннице с ультиматумом, угрожая уехать сразу же после обеда, если она не пообещает ещё до вечера осчастливить меня.
— Приходите завтра в девять утра, мы будем одни.
После сего, получив ещё довольно существенное приложение к обещанному, я согласился остаться.
Мы отобедали у постели, и мадам изъявила желание встать. Я вышел, договорившись вернуться, чтобы развлечь её игрой в пикет. Мне уже надо было восполнить содержимое кошелька.
Я покинул мою красавицу лишь в восемь часов, сославшись на головную боль. Всё-таки я успел проиграть дюжину партий по луидору каждая. Прощаясь, я напомнил ей о данном обещании.
Утром Дезармуаз сообщил мне, что вся компания, не видя меня за ужином, изощрялась в догадках, куда бы я мог подеваться. Мадам Зероли принимала как должное подшучивания двух других дам и похвалялась, что может сколь угодно долго задержать меня в Эксе. В действительности же я был не то что влюблён, но скорее всего испытывал какое-то любопытство и, к тому же, чувствовал бы себя уязвлённым, если бы мне пришлось уехать, ни разу не добившись полного обладания ею.
Ровно в девять часов, минута в минуту, я вошёл к ней в комнату и увидел её уже одетую. На мои упрёки по этому поводу она отвечала, что не видит причины для моего недовольства. Рассердившись, я выпил чашечку шоколада, не сказав ей ни слова.
Потом она предложила мне реванш в пикет, однако я отказался, заявив, что из-за испорченного ею настроения буду играть лучше обычного, а выигрывать деньги у женщин не в моих правилах. С этими словами я встал, собираясь удалиться.
— Сделайте по крайней мере милость, проводите меня до фонтана.
— Ни в коем случае. Вы глубоко ошибаетесь, если принимаете меня за новичка. Я не испытываю ни малейшего желания делать вид, будто доволен, когда на самом деле к этому нет никакого резона. Вы можете приглашать к фонтану кого угодно. Прощайте, мадам.
Произнеся всё это, я вышел, не обращая никакого внимания на её попытки удержать меня.
У ворот мне встретился хозяин гостиницы, которому я сказал, что желаю непременно выехать в три часа. Красавица моя, сидевшая возле окна, легко могла слышать разговор. У фонтана кавалер сразу же спросил меня о своей жене, и я отвечал, что она осталась у себя в комнате. Через полчаса мадам Зероли появилась с каким-то незнакомцем и тут же как ни в чём не бывало подошла ко мне и взяла меня под руку. Я не мог оттолкнуть её, не подвергая себя самым неприятным последствиям, но зато остался совершенно холоден. Посетовав на мою угрюмость, она сказала, будто хотела только испытать меня — если я и вправду влюблён, то должен ещё раз отложить отъезд и выйти на следующий день к завтраку в восемь часов. С полнейшим спокойствием я ответил, что подумаю. Во время обеда я несколько раз совершенно серьёзно напоминал о своём отъезде в три часа. Однако в глубине души мне хотелось найти предлог, чтобы остаться, и я дал уговорить себя занять место банкомёта в вечернем фараоне.
Я достал все свои наличные деньги, и когда на столе оказалось четыреста луидоров и ещё почти шестьсот франков серебром, все заметно оживились.
— Господа, — обратился я к ним, — ровно в восемь я заканчиваю.
Кто-то возразил мне с улыбкой, что, может быть, банк и не продержится столь долго, однако я сделал вид, будто не понял намёка. Было три часа. Я попросил Дезармуаза занять место крупье и с наигранной неспешностью принялся раздавать карты. Собралось двадцать восемь участников, все записные игроки. Для каждой талии мне подавали новую колоду.
К пяти часам я уже проигрывал. Неожиданно послышался стук колёс и объявили, что это трое англичан, едущих из Женевы и остановившихся переменить лошадей. Через минуту они уже входили в залу, и я приветствовал мистера Фокса с двумя приятелями. Мы составили партию в пятнадцать. Мой крупье подавал каждому из них тринадцать карт, и они решили ставить по десять луидоров, играя на две и три карты. Над моим банком нависла опасность взлететь на воздух. Тем не менее я сохранял спокойствие и даже подбадривал их, ибо надеялся на удачу. К третьей талии в кошельках у англичан уже ничего не осталось, и им подали лошадей.
Пока я мешал новую колоду, самый молодой из них вынул какую-то бумагу и показал своим спутникам.
— Не угодно ли, — обратился он ко мне, — поставить на любую карту стоимость этого векселя, не глядя на цифру?
— Охотно, если вы скажете, на какой банк он выписан и если его ценность не превышает всю имеющуюся наличность.
Бросив взгляд на лежавшее передо мной золото, англичанин ответил:
— Мой вексель на меньшую сумму, чем ваш банк. Он подлежит оплате у Запатты в Турине.
Я согласился. Он снял карты и поставил на туза. Оба его приятеля вошли с ним в долю, Я вытащил одну карту, потом другую. Туза не было. В руках у меня оставалось не более дюжины карт.
— Сударь, — обратился я к нему, — вы можете не играть.
— Нет, продолжайте.
Я снял ещё две взятки, туза опять не было.
— Милорд, ставлю два против одного, что туза здесь нет. Повторяю ещё раз: вы можете спокойно ехать.
— Вы слишком великодушны. Продолжайте.
Я выиграл и, не открывая векселя, положил его в карман. Англичане пожали мне руку и со смехом вышли. Я наслаждался действием, которое сей рискованный трюк произвёл на всё общество, как вдруг молодой Фокс вернулся и с улыбкой попросил одолжить ему пятьдесят луидоров. Я охотно отсчитал монеты, которые он вернул мне через три года в Лондоне.
Все присутствующие жаждали узнать ценность векселя, однако я не удовлетворил их любопытство. Но, вернувшись к себе, я сразу же рассмотрел его — он был выписан на восемь тысяч пьемонтских франков.
Эти милые англичане принесли мне удачу, и после их отъезда фортуна повернулась лицом к моему банку. Я встал из-за стола в восемь часов, оставив в выигрыше лишь трёх дам, да и то всего с несколькими луидорами. Все остальные оказались совершенно опустошёнными. Я выиграл более тысячи луидоров, из них двадцать пять отдал Дезармуазу, который от радости подпрыгнул чуть не до потолка.
Я не забыл про обольстительную Зероли и, явившись к ней на следующее утро в восемь часов, застал её ещё спящей. Служанка попросила меня не шуметь и вышла, заперев за собой дверь. Я понял, в чём дело, и тут же вспомнил, как двадцать пять лет назад надо мной посмеялась и выставила за дверь одна венецианка, которую я с отменной глупостью не потревожил во время сна. Теперь же я действовал как полагается в подобных случаях и, потихоньку открыв даму, с осторожностью приступил к любовной увертюре, столь сильно увеличивающей окончательное блаженство. Зероли изо всех сил старалась казаться спящей, но, побеждённая пылкостью чувств, с удесятерённой страстностью предалась моим ласкам, невольно смеясь над своей же военной хитростью. По её словам, муж уехал в Женеву купить ей карманные часы с боем и вернётся только на следующий день, так что она может провести со мной всю ночь.
— Зачем же непременно ночь, моя дорогая, когда день столь благоприятствует нам. Ночь создана для сна, а дневной свет удваивает наслаждение, позволяя участвовать в нём всем чувствам одновременно. Если вы никого не ждёте, я пробуду у вас всё утро.
Вскоре она уже лежала в моих объятиях, и на протяжении четырёх часов мы предавались сладострастью во всех его проявлениях. Когда завершилась последняя атака, она попросила меня в знак благодарности пробыть в Эксе ещё три дня.
— Обещаю вам оставаться здесь до тех пор, пока я буду получать от вас доказательства любви, подобные сегодняшним.
Когда мы появились в обеденном зале, нас встретили хлопаньем в ладоши. Очаровательная Зероли изображала, что вывела меня на поводке, и я являл собой воплощение покорного удовлетворения. После обеда никто не осмелился предложить банк, поскольку во всех кошельках было пусто. Оставалось лишь незамысловатое тридцать-сорок, которое заняло остаток дня и стоило мне двадцати луидоров.
На следующее утро явился я к моей прелестной Зероли и нашёл её рассматривающей вместе с мужем привезённые часы. Пожав мне руку, он изъявил мне своё удовольствие умением жены его задержать меня в Эксе. Я отвечал, что это было вовсе нетрудно.
Сей кавалер принадлежал к тем людям, которые предпочитают слыть снисходительными мужьями, нежели глупцами. Жена его взяла меня под руку, и мы пошли с нею вдвоём к фонтану. По дороге она сказала мне, что завтра будет весь день одна.