— Мне это подходит, — отвечала девица и тут же уплатила вперёд. Я простился с ней, обещав прийти с визитом.
Уже выходя, я спросил у старика и комнату для себя. Он показал мне одну, отменно чистую, за луидор в месяц, и я тоже уплатил вперёд. Совершив сие доброе дело, я отобедал в одиночестве, после чего направился в кофейню, где застал любезного мальтийского кавалера, который сидел за картами. Увидев меня, он оставил игру и положил себе в карман целую пригоршню золота. Затем, поклонившись с той изысканной учтивостью, которая свойственна всем французам, он спросил, остался ли я доволен вчерашней красавицей. Я рассказал всё, что произошло. Он посмеялся и предложил пойти к его танцовщице. Мы застали её под гребнем парикмахера, и она сразу взяла со мной игривый тон, словно со старым знакомцем. Она не возбудила во мне особого интереса, но из любезности к обязательному кавалеру я сделал вид, что нашёл её отменно красивой.
Как только парикмахер ушёл, она без стеснения оделась, лишь извинившись передо мной, когда кавалер помогал ей с рубашкой.
Поскольку я считал себя обязанным сделать ей комплимент, то в ответ на извинение сказал, что она не причинила мне никакой неприятности, а лишь несколько затруднила.
— Так я вам и поверила!
— Тем не менее, это истинная правда.
Она подошла ко мне, дабы удостовериться, и, видя мой обман, пожаловалась обиженным тоном:
— Вы невыносимый повеса!
Во всей Франции нет другого города, где распущенность публичных женщин заходила бы столь далеко, как в Марселе. Они не только похваляются тем, что ни в чём не отказывают, но сами стремятся первыми предложить всяческое беспутство. Сия девица показала мне карманные часы с боем, которые сделала она призом лотереи. У неё оставалось ещё десять билетов по двенадцать франков, и я взял их. Мои пять луидоров привели её в восторг, она поцеловала меня и заявила кавалеру, что, как только я пожелаю, она изменит ему.
— Буду весьма польщён, — отвечал на это кавалер. Пожелав им приятной ночи, я оставил их и отправился в меблированные комнаты. Меня встретила служанка и хотела проводить до моей комнаты, но я спросил, могу ли подняться на чердак. Она взяла свечу и пригласила следовать за ней. Когда Розалия (так звали юную особу) услышала мой голос, она сразу отперла дверь, и я, отпустив служанку и усевшись на постели, спросил:
— Так ты довольна, моя милая?
— Я совершенно счастлива.
— Надеюсь, ты позволишь разделить с тобой это ложе?
— Здесь вы хозяин, но должна сознаться, что вы не найдёте меня такой, как я говорила, потому что один раз я всё-таки принадлежала мужчине.
— Так, значит, ты обманула меня?
— Простите, я не могла и подумать, что понравлюсь вам.
— Ладно, для меня это не так уж важно.
С покорностью ягнёнка позволила она мне созерцать все свои прелести, кои мои уста и руки оспаривали друг у друга, и одна мысль, что я безраздельно обладаю всеми сими сокровищами, воспламеняла всё моё существо. Однако же меня огорчала её тихая послушливость, и я спросил:
— Почему, милая Розалия, ты не разделяешь мои чувства?
— Я не смею, вы можете подумать, что я притворяюсь.
Искусственность, притворство и расчётливое кокетство могли бы ответить подобным же образом, но они были бы лишены той застенчивой искренности, с которой говорила эта удивительная особа. Горя нетерпением обладать ею, я освободился от одежд и был крайне удивлён, найдя в ней наисовершеннейшую девственность.