Как сообщал исправник в Петербургское губернское правление, исполняя предписание, он поручил своему помощнику «понудить содержательницу дома терпимости перевести заведение из своего дома в один из домов той местности города, которая будет ей указана полицией». Екатерина Петрова не противилась, изъявила готовность исполнить это требование и даже согласилась вообще закрыть дом терпимости, если того потребуют власти.
Однако же, когда исправник стал обсуждать с городским головой, где же можно разместить публичный дом таким образом, чтобы он никому не мешал, выяснилось, что он уже и так находится в самом подходящем месте. Поскольку, если перевести его в другую часть города, там также неизбежно возникнут точно такие же жалобы обывателей, «так как все остальные части города населены торговцами и более интеллигентной публикой». И вообще, резюмировал исправник, в Шлиссельбурге несколько лет назад уже закрывали дом терпимости, но потом его все равно открыли, поскольку уж лучше закрытое заведение, чем распространение уличной проституции.
Городской голова Шлиссельбурга Флоридов посвятил особую записку оправданию дома терпимости в городе. «В Шлиссельбурге существует большая фабрика, лесопильные и пороховые заводы, пристани буксирных и пассажирских пароходов, большой проход и остановка разных судов, отчего бывает и большое скопление народа, особенно в летнее время. Вот в этих видах, по крайнему разумению моему, существующий в городе дом терпимости не должен быть закрытым. Означенный дом находится на канале императрицы Екатерины II, в местности, от центра города удаленной и потому самой удобной, а засим и переводить его в другую какую-либо местность я не нахожу возможным».
На том дело и закончилось. Что же касается жалобы обывателей, у которых уже не было больше сил терпеть рядом со своими жилищами безобразия и непотребство, то до них никому просто не было дела. Правда, помня об их беде, вице-губернатор Петербурга начертал резолюцию: «Учредить по сказанному заведению строгий надзор».
Увы, нам неизвестно, сколько лет просуществовало заведение мадам Петровой. Но прошло три года, и в августе 1886 г. на стол петербургскому губернатору легло прошение жившей в селе Путилово Шлиссельбургского уезда жены запасного писаря Аксиньи Ивановны Силаевой, в котором она просила дозволения открыть… публичный дом: «Честь имею покорно просить разрешить мне открыть в городе Шлиссельбурге дом терпимости согласно прилагаемом при сем свидетельстве Шлиссельбургской городской управы за № 1697». Правда, прошение писал, очевидно, либо муж Аксиньи, либо какой-то конторщик, поскольку в самом низу бумаги следовала подпись, сделанная корявым, дрожащим почерком малограмотного человека: «Ксения Силаева».
Каким же свидетельством прикрывалась жена запасного писаря, пожелавшая стать хозяйкой дома терпимости? Документ этот весьма любопытный. Вот он – перед вами:
«Выдано сие от Шлиссельбургской городской управы жене запасного писаря Аксении Ивановой Силаевой в удостоверение того, что в открытии здесь в Шлиссельбурге дома терпимости, по народонаселению, признается необходимым, на основании того, что за отсутствием такового дома в последнее время тайная проституция развилась в сильной степени. Не далее как 29 минувшего июля сего годы было собрано полицией для освидетельствования числом двадцать две проститутки, из которых шесть оказались зараженными сифилисом и оставлены на излечении в городской больнице». Подписал это «свидетельство» 2 августа 1886 г. городской голова Шлиссельбурга.
Однако на этот раз «отцу города» не удалось разжалобить петербургские власти: петербургское губернское правление, взвесив все «за» и «против», решило все-таки отказать: «В открытии в Шлиссельбурге указанного заведения не представляется надобности». А потому прошение Аксиньи Силаевой оставили без последствий.
Надо сказать, что в начале ХХ в. общественность выступала против легализованной проституции. Свой голос подняли участники Первого Всероссийского съезда по борьбе с торгом женщинами, проходившего в Петербурге в 1910 г., Российское общество защиты женщин, Общество попечения о молодых девицах в С.-Петербурге. А Российская лига равноправия женщин, проанализировав российские законы о регламентации проституции, подала доклад в Государственную думу, потребовав от властей признать «непотребство, обращенное в ремесло, противозаконным и наказуемым». 25 октября 1913 г. 39 депутатов Госдумы, во главе которых стояли деятели кадетской партии Милюков, Родичев и Шингарев, выступили с требованием закрыть публичные дома: «Раз бордели открыты, значит, правительство против семьи».
Великосветские романы
«Бойтесь ее, Карл! От нее можно сойти с ума»
«В обстановке бедности, близкой к нищете, в Париже умирала бездетная и капризная старуха, жившая только воспоминаниями о том, что было и что умрет вместе с нею. Ни миланским, ни петербургским родичам, казалось, не было дела до одинокой женщины, когда-то промелькнувшей на русском небосклоне, „как беззаконная комета в кругу расчисленном светил“». Так начинается рассказ знаменитого писателя Валентина Пикуля «Удаляющаяся с бала», посвященный легендарной графине Юлии Павловне Самойловой…
В пушкинские времена Самойлова славилась как первая петербургская красавица, законодательница мод, великая муза живописца Карла Брюллова, запечатленная на его картине «Последний день Помпеи» как минимум трижды…
Поговаривали, что Пушкин посвятил Юлии Самойловой, которая, кстати, младше него на четыре года, стихотворение «Красавица», в котором есть и такие строчки:
…Она покоится стыдливо
В красе торжественной своей;
Она кругом себя взирает:
Ей нет соперниц, нет подруг;
Красавиц наших бледный круг
В ее сияньи исчезает.
Ее родители – Мария Скавронская, дочь известного камергера, российского посланника при Неаполитанском дворе и большого ценителя музыки, и кавалерийский генерал Павел Петрович Пален, сын главного участника дворцового переворота 1801 г., в ходе которого был убит государь Павел Петрович.
Молодые вынужденно вели кочевой образ жизни, передвигаясь с кавалерийской частью, которой командовал граф Пален. Через год после рождения дочери супруги расстались, и юная графиня осталась на попечении своей бабушки Екатерины Васильевны, которая после смерти Скавронского вторично вышла замуж за графа Юлия Помпеевича Литту. Говорили, по большой любви. Он принадлежал к одному из самых знатных итальянских патрицианских родов, его предками были правители Милана.
«По происхождению итальянец, родился в Милане, – сообщал о Юлии Литте писатель Викентий Вересаев в своей замечательной книге „Пушкин в жизни“. – Старший обер-камергер высочайшего двора… Был он исполинского роста, толст, очень здоров, хотя и на восьмом десятке не придерживался никакой диеты, ел, пил, что ему нравилось, и во всякие часы. Мороженого съедал сразу по десять порций. Имел привычку, как эхо, повторять за собой всякое слово; bonjour-bonjour, oui-oui… Говорил гулко громким голосом, звук которого походил на звук органа, когда прижмешь педаль».
После смерти жены в 1825 г. Литта удочерил Юлию. А когда в 1839 г., он уже в весьма преклонном возрасте, скончался, то завещал приемной дочери все свое состояние, часть которого отдал ей еще при жизни. Так Юлия Павловна стала обладательницей огромных богатств – дворцов в России, Италии и во Франции. Но это было потом, а пока умница Юлия Литта, необычайно красивая, умная, обворожительная и прелестная, строила сама свою жизнь, которая стала необычайной историей любви…
Первым ее мужем в 1825 г. стал капитан лейб-гвардии Преображенского полка граф Николай Самойлов – «красавец Алкивиад», как звали его друзья. Как известно, Алкивиад – древнегреческий афинский государственный деятель, талантливый оратор и храбрый полководец. В то же время он проявлял себялюбие, легкомыслие, дерзость, высокомерие и страстное стремление быть повсюду первым…
Такими же качествами отличался и ветреный красавец Николай Самойлов. Он знал Пушкина, Вяземского, Жуковского. Привлекался даже по делу о заговоре 14 декабря 1825 г., но отпущен за недостаточностью улик…
Брак Николая Самойлова и Юлии оказался неудачным: детей у них не было, и через год семейный союз распался. Поговаривали, что Николай Самойлов влюбился в другую красавицу, Александру Римскую-Корсакову. Кроме того, замечен в страсти кутить и предаваться азартным играм… После бурных скандалов супруги развелись. Самойлова уехала за границу, где в 1826 г. познакомилась с тогда еще мало кому известным 27-летним художником Карлом Брюлловым. Их первая встреча случилась в салоне знаменитой светской львицы Зинаиды Волконской. Говорят, будто бы князь Гагарин предупреждал Карла Павловича: «Бойтесь ее, Карл! Эта женщина не похожа на других. Она меняет не только привязанности, но и дворцы, в которых живет. Но я согласен, и согласитесь вы, что от нее можно сойти с ума».
Что и произошло. Карл Брюллов буквально потерял голову. Вместе с Юлией Самойловой он часто путешествовал по Италии и ее окрестностям, бродил по развалинам Колизея и Помпеи. Поддержка Самойловой оказалась очень важна для Брюллова: она помогла ему войти в высшее общество, часто устраивала выставки его картин.
В 1830 г. Самойлова решила вернуться в Россию. Ее дворец в Графской Славянке под Петербургом требовал ремонта, и Самойлова обратилась за помощью к брату Карла Брюллова – архитектору Александру Брюллову. Тот согласился. Верхний этаж отвели под спальни двух приемных дочерей Самойловой. Говорили, что в действительности отцом одной из этих девочек, Амацилии, и дядей второй девочки, Джованины, был композитор Джованни Пачини, написавший оперу «Последний день Помпеи».
«Была в Петербурге в большом свете женщина, которую звали, и не без оснований, царицей салонов, – отмечал бытописатель петербургской старины Михаил Пыляев. – Легенда повествует, что графиня, которой принадлежала в окрестностях Царского Села Славянка, называвшаяся Графской, собирала к себе весь цвет петербургского общества летом, и вечера у нее в чудесном саду пленяли до того всех, что вследствие этого Царское Село пустело».