Шмидта (подлинного!), то он окончил Школу подготовки прапорщиков инженерных войск. После Февральской революции 1917 г. обратился во Временное правительство, которое разрешило ему присоединить к фамилии слово «Очаковский» – дабы сохранить у потомков память о трагической смерти его отца.
После революции участвовал в белом движении, воевал у генерала Врангеля, после его поражения оказался в эмиграции в Стамбуле, долго бедствовал в лагерях для бывших военнослужащих Белой армии. Потом перебрался в Чехословакию, где в Праге окончил Высшую техническую школу. Выпустил книгу воспоминаний об отце. В 1930 г. переехал во Францию, умер в нищете в Париже в конце 1951 г.
Зинаида Ризберг пережила Евгения Шмидта-Очаковского на 10 лет: она ушла из жизни в Москве в 1961 г. в возрасте 72 лет и была похоронена на Ваганьковском кладбище. Надпись на ее надгробии гласит: «Здесь покоится прах З.И. Русецкой-Ризберг – друга лейтенанта П.П. Шмидта, героя революции 1905 года».
«А жена его в столице набивает папиросы»
Какие только чувства не вызывал в обществе Александр Керенский! После Февральской революции 1917 г. его обожали и буквально носили на руках, а осенью того же года проклинали и всячески поносили… После Октябрьской революции свергнутого премьер-министра одинаково ненавидели и белые, и красные, причем последние превратили его вообще едва ли не в посмешище… Сам же Керенский постоянно стремился избавиться от приклеившегося к нему образа неудачника, но, похоже, ему это так и не удалось. А ведь он прожил долгую жизнь и умер в Нью-Йорке в глубокой старости – в год 100-летия Владимира Ильича Ленина, в 1970-м…
Что же касается личной жизни Александра Керенского, то эта история весьма увлекательная. Он женился в 1904 г. вопреки воле своих родителей, а его избранницей стала Ольга Львовна Барановская.
Будучи студентом Императорского университета, Керенский познакомился с семьей Барановских в Петербурге. Госпожа Барановская, дочь видного ученого-синолога, китаеведа Василия Павловича Васильева, академика Петербургской Академии наук и многих зарубежных академий, жена полковника Генерального штаба Льва Барановского, в непростых условиях тогдашнего законодательства Российской империи сумела добиться развода с ним. У нее были две дочери, Ольга и Елена, и сын Владимир, который служил в гвардейских артиллерийских частях.
«Очаровательная семнадцатилетняя Ольга посещала бестужевско-рюминские Высшие женские курсы, пользовавшиеся в те годы огромной популярностью, – вспоминал впоследствии Александр Федорович Керенский. – К студентам, которые окружали Ольгу, вскоре присоединился ее талантливый, подающий большие надежды двоюродный брат, мой сверстник, Сергей Васильев. Эти молодые люди, с которыми у нас оказалось много общего, куда больше подходили мне, чем мои знакомые из общества. Нас объединял широкий круг интересов, мы обсуждали проблемы современной России и зарубежную литературу и без конца читали друг другу стихи Пушкина, Мережковского, Лермонтова, Тютчева, Бодлера и Брюсова. Мы были заядлыми театралами… Почти все мы сочувствовали движению народников или, скорее, социалистам-революционерам, но, насколько я помню, марксистов среди нас не было…
Наш кружок распался, когда Барановские переехали из своего дома на Васильевском острове на улицу, расположенную вблизи Таврического сада. К тому времени мы повзрослели, нашей беззаботной студенческой жизни пришел конец. Однако не стану утверждать, что меня это так уж расстроило, ибо Ольга Барановская стала моей невестой».
А.Ф. Керенский
После окончания Университета в июне 1904 г. Керенский уехал в поместье своего будущего тестя. «Там состоялось наше с Ольгой венчание, и там мы оставались вплоть до осени», – вспоминал он. Это родовое гнездо семейства Васильевых – в нескольких десятках километров от Казани, в селе Каинки, в живописном устье реки Свияги. До сих пор сохранилась Крестовоздвиженская церковь, где они венчались. (В 1920-х гг. ее осквернили, забросили, и к концу ХХ в. она стояла в руинах, ныне восстанавливается.)
В год женитьбы Керенскому исполнилось 23 года, Ольга Барановская младше его на 5 лет. Она, действительно, была очень красивой и привлекательной особой. Поэт-символист Николай Васильев (дальний родственник Ольги Барановской) в своей книге «Тоска по вечности», изданной в Казани в 1904 г., посвятил ей такие проникновенные строки:
Я так давно хотел воспеть тебя в сонете
И для сонета стал метафоры искать.
Материй дорогих, чтоб женщин украшать,
Ты знаешь и сама, как много есть на свете.
Прозрачный легкий тюль, непрочный и небрежный…
Серьезных женщин он не может одевать,
И красоты твоей не могут обрамлять
Старинный тарлатан, газ радостный и нежный.
Нас в шелке дорогом волнуют переливы,
Томит тяжелая роскошная парча,
Нам нравится атлас, батист и чесуча.
Но ты не то. Ты бархат черный и красивый,
Чарующий своей изящной простотой,
Своею вдумчивой и темной глубиной.
В 1905 г. у четы Керенских родился сын Олег, в 1907-м – Глеб, их обоих родители не раз привозили в Каинки. Керенский в ту пору – уже известный адвокат. Окончив Университет, он мечтал участвовать в качестве защитника в политических процессах и свою мечту исполнил.
Во время Первой русской революции ближайшее окружение Керенского было захвачено революционными «прожектами». Сергей Васильев, двоюродный брат жены, учившийся на последнем курсе Института инженеров путей сообщения, вошел в состав студенческого комитета партии социалистов-революционеров, создал группу для ведения пропагандистской работы и распространения листовок. «Мы с женой разрешили им хранить их в нашей квартире – хороший поступок, так дорого обошедшийся нам впоследствии», – вспоминал Керенский. Близкой подругой жены была студентка Высших женских курсов Евгения Моисеенко, ее брат Борис входил в террористическую группу, созданную при заграничном центре ЦК партии социалистов-революционеров.
Сам Керенский тоже отличался в ту пору весьма радикальными воззрениями: «К 1905 году я пришел к выводу о неизбежности индивидуального террора. И я был абсолютно готов, в случае необходимости, взять на свою душу смертный грех и пойти на убийство того, кто, узурпировав верховную власть, вел страну к гибели».
Дебют в качестве адвоката и политического оратора Керенского состоялся в конце 1906 г. в Ревеле (ныне – Таллин), где он выступил защитником в политическом процессе по делу крестьян, разграбивших поместье местного барона. Дело удалось выиграть, доказать, что «преступление крестьян блекло перед жестокостью расправы с ними». Керенский стал героем дня.
«После ревельского процесса на меня со всех сторон посыпались предложения, – вспоминал Керенский. – Вплоть до осени 1912 года, до моего избрания в Думу, я редко бывал в Санкт-Петербурге. По делам службы я объездил все губернии, всю страну». А став депутатом Госдумы, возглавил парламентскую комиссию по расследованию обстоятельств Ленского расстрела, случившегося 4 апреля 1912 г. «На всем пути следования по Лене мы постоянно встречали политических ссыльных. Незабываемые часы провел я с Екатериной Брешко-Брешковской, знаменитой „бабушкой русской революции“, которую до тех пор никогда не видел», – вспоминал Керенский.
В его дореволюционной жизни были и тюрьмы, и даже участие в масонской ложе. «В Керенском доминировало честолюбие, – отмечает историк Борис Иванович Колоницкий, автор книги про Керенского, увидевшей свет в преддверии столетия революции 1917 года. – О нем говорили так: он, конечно, замечательный юрист, если хотите яркого выступления – это к Керенскому, если вы хотите точно оправдания клиента – то мы гарантировать ничего не можем. Потому что для Керенского было очень важно скорее защищать политические убеждения, чем собственно конкретного человека и добиваться смягчения приговора. Но многим его подзащитным это как раз и нравилось. Керенский был редким для России человеком, умеющим создавать компромиссы, и его не очень жесткие идеологические партийные привязанности и симпатии позволяли ему делать».
Как известно, звезда Керенского взошла в феврале 1917 г., когда он стал одним из вождей революции, но в считаные месяцы превратился в ее позор и проклятие. Его обвиняли в фиглярстве, недальновидности, трусости и во всех возможных смертных грехах. Поэтому когда в Октябре 1917 г. Временное правительство Керенского свергли, мало кто сожалел о политическом фиаско премьера. Но он-то сам, 38-летний амбициозный политик, вовсе не считал свою карьеру оконченной.
После разгрома возглавленного им (вместе с генералом Красновым) похода на Петроград он не убежал из страны. Сначала провел сорок дней в уединенном «лесном приюте» между Гатчиной и Лугой. «Мои преследователи повсюду искали меня, – вспоминал он. – Мне не оставалось ничего другого, как затаиться, занявшись изменением своей внешности. Я отрастил бороду и усы».
А.Ф. Керенский в рабочем кабинете
Накануне нового, 1918 г., Керенский нелегально вернулся в Петроград, рассчитывая принять участие в работе Учредительного собрания. Это не удалось, а после разгона «Учредиловки» оставаться в городе стало еще опаснее, и он бежал в Финляндию. Два месяца он жил вблизи Або (ныне – Турку), но в связи с угрозой высадки немецкого десанта в Финляндии нелегально вернулся в Петроград. Прямо с Финляндского вокзала он явился на квартиру к теще, жившей на 9-й Рождественской, совсем недалеко от Смольного. Однако оставаться здесь было рискованно, и Керенского спрятали на квартире женщины-врача на задворках Васильевского острова. Была ли она его любовницей, как можно иногда услышать? Нет никаких свидетельств в пользу подобной версии.
Керенский скрывался на конспиративных квартирах, выходил на улицу только по ночам, а днем писал свою первую книгу «Дело Корнилова». Нелегально перебрался в Москву, затем по предложению «Союза возрождения России» отправился за границу для переговоров с бывшими союзниками по войне об их участии в борьбе в России. В июне 1918 г. Керенский уехал в Лондон и в Россию уже больше никогда не возвращался.