– Ты должна ослеплять своими украшениями и туалетами.
Жозефина прекрасно справлялась со своими обязанностями, ее умение держаться, незаурядный дар проявлять теплоту и интерес к людям, с которыми она разговаривала, запоминались надолго. Мадам де Ремюза писала: «Когда я посетила эти регионы пятнадцать лет спустя, я обнаружила, что ее любезность и доброта все еще были свежи в памяти людей».
В Париже, а, возможно, и в Европе, не было женщины, одевавшейся роскошнее ее, чему в немалой степени способствовала хорошо сохранившаяся гибкая фигура Жозефины. Более того, некоторые ее туалеты граничили с чем-то сказочным. К их числу относилось платье из розового крепа, на которое были нашиты сотни тысяч лепестков натуральной розы, естественно, сидеть в таком платье было невозможно. Бонапарты как-то нанесли визит Жозефу в его имение Мортфонтен, когда Жозефина нарядилась в платье из перьев тукана, причем каждое перо было украшено жемчужиной. Правда, даже поклонники замечали, что зачастую ее туалеты в нежных пастельных тонах скорее подошли бы молоденькой девушке, нежели супруге Первого консула. После коронования Наполеона и с целью поддержания отечественной промышленности, производившей товары класса люкс, придворным дамам было приказано носить бархатные и парчовые платья, расшитые золотом и серебром, с длинными шлейфами. Оплакивая утрату обожаемого ею муслина, Жозефина компенсировала его легкими шелковыми платьями на атласном чехле со шлейфами из тюля и лебяжьего пуха. К концу ее жизни в гардеробе императрицы насчитывалось более 900 платьев и 500 кружевных накидок.
И, безусловно, никто не мог сравняться с ней по количеству драгоценностей. В этой области она перещеголяла даже казненную королеву Марию-Антуанетту, чьим шкафчиком пользовалась вначале, но потом он оказался слишком мал. В ту пору богатым женщинам полагалось иметь так называемые парюры, т. е. гарнитур из камней одинакового рода и работы. Гарнитур самых богатых дам включал в себя диадему, которую надевали, надвинув низко на лоб, гребень, украшавший шиньон, колье, серьги, пояс, парные браслеты, броши, булавки, а особо высокопоставленные особы имели еще и небольшую корону. Жозефина обладала такими парюрами из бриллиантов и рубинов, бриллиантов и опалов (включая уникальный опал «Пожар Трои»), бриллиантов и бирюзы, бриллиантов и изумрудов, бриллиантов и редкостных цейлонских сапфиров[10], жемчуга и античных камей.
Камеи пользовались поистине бешеной популярностью, и Наполеон, который всегда старался дать заработок отечественным мастерам, намеревался открыть в Париже школу гравировки на полудрагоценных камнях[11], дабы достойно конкурировать с итальянцами. 16 марта 1805 года в «Газете дам и мод» констатировали: «Модная женщина носит камеи на поясе, камеи в колье, камеи на каждом браслете, камею на диадеме…». Это поветрие продержалось до 1880 годов. Дабы ее драгоценности всегда имели как можно более выигрышный и современный вид, Жозефина постоянно отдавала их ювелирам на переделку оправы. Во время торжественных церемоний ей приходилось надевать императорскую корону, весившую три фунта и причинявшую, невзирая на толстую бархатную подкладку, приступы мучительной мигрени.
Несколько позже была завоевана часть Германии, представлявшая собой несколько десятков княжеств, готовых стать вассалами великого человека. Жозефина с равным успехом была принята и в них, что дало повод Наполеону заявить:
– Я выигрываю битвы, но Жозефина покоряет сердца.
Его потрясала находчивость жены, которая никогда не путала представленных ей людей и ловко находила выход из любой ситуации. При посещении могилы Карла Великого ей преподнесли кость, по легенде являвшуюся частью его руки. Другая невольно смутилась бы от такого подарка, но Жозефина вежливо отказалась принять реликвию, заявив:
– Меня уже поддерживает рука, столь же сильная, как десница Карла Великого.
К этому времени обнаружилось, что Наполеон дарил своим вниманием не только актрис, но и женщин из свиты Жозефины. Она всегда предпочитала окружать себя привлекательными особами, как будто и не опасаясь конкуренции. В июле 1804 года в штат ее фрейлин была принята Элизабет-Антуанетта де Водей (1773–1833). Она происходила из захудалых дворян, хотя отец ее и дослужился до генеральского чина. В семнадцать лет девушка вышла замуж за офицера де Водея, но уже через год он эмигрировал и больше в ее жизни не присутствовал.
Элизабет была красивой блондинкой, с великолепными зубками[12], прелестными ручками и ножками. Помимо чисто физических достоинств она была хорошо образована, остроумна, отличная музыкантша и обладательница красивого голоса. Правда, некоторые современники отмечали ее опасную склонность к интригам. Вскоре после поступления в штат супруги Первого консула Элизабет отправилась вслед за своей повелительницей на курорт в Экс-ла-Шапель, ибо Жозефина все еще надеялась забеременеть. Там она со свойственной ей откровенностью рассказала фрейлине о неверности мужа, следствии того, что он называл своим «периодом течки» и его жестокости по отношению к ней в это время.
– Любовь – необычная страсть, превращающая людей в животных, – как-то сказал он. – Меня одолевает течка, как у суки.
Элизабет была невысокого мнения о Жозефине. В своих мемуарах она писала: «Боюсь, что потребность императрицы излить свое сердце, повторить все, что происходит между ней и императором, лишило ее большей части доверия Наполеона… Жозефина была подобна десятилетнему дитяти в ее щедрости, ее легкомыслии и быстрой смене чувств, в течение нескольких минут она могла зарыдать и утешиться… Невежественная, подобно многим креолкам, она выучилась почти исключительно слушанием других; но проведя большую часть своей жизни в наилучших кругах, приобрела грациозные манеры и тот жаргон, который, в модном обществе, часто занимает место ума…»
Когда Наполеон внезапно объявил, что навестит Жозефину со свитой в Эксе и сопроводит их во время официальной поездки вниз по Рейну, та от радости расплакалась. Как выяснилось во время плавания, соскучился-то он по Элизабет де Водей, и признаком этого нового увлечения стали гонения, которым он подверг жену. Когда одним вечером Жозефина заявила, что слишком больна, чтобы появиться на балу в Майнце, консул буквальным образом стащил ее за руку с кровати и заставил немедленно одеться для торжественного события.
В конце октября Жозефина застала мужа и свою фрейлину в небольшой комнате, располагавшейся над кабинетом консула. Судя по беспорядку, в котором пребывала их одежда, догадаться о цели этого свидания было нетрудно. Жозефина устроила мужу сцену, на которую тот отреагировал весьма грубо, но мадам де Водей через три дня была вынуждена подать в отставку, ибо ее обвинили в мотовстве, накоплении долгов и постоянном выпрашивании денег у казны. В дальнейшем она опускалась все ниже и ниже и закончила жизнь в доме призрения для бедняков.
Но Наполеон отправил мадам де Водей в отставку отнюдь не потому, что ее невзлюбила Жозефина или ее беспорядочные финансовые дела пятнали честь фрейлины супруги Первого консула. Просто у него возникло новое увлечение, и предмет этого увлечения не собирался играть роль игрушки властителя Франции, которой можно потешиться и за ненадобностью выбросить.
Мари Антуанетта Адель Папен родилась в 1782 году в семье уважаемых людей, адвокатов и чиновников средней руки, мать ее происходила из купеческих кругов, т. е. с точки зрения происхождения она не могла претендовать на место фрейлины. Однако, ее отец активно участвовал в политической жизни, он являл собой типичный образец личности, которым революция открыла путь в высшие эшелоны власти. В 1797 году Папен был избран в Совет старейшин, в 1799 году в качестве депутата от департамента Ланды стал членом Законодательного корпуса. Адели не исполнилось и двадцати лет, когда ее выдали замуж за Шарля-Жака Дюшателя, мелкопоместного нормандского дворянина, на 30 лет старше нее. Он был депутатом от департамента Жиронда в Совете пятисот, а после переворота 18 брюмера по рекомендации консула Роже Дюко был назначен Бонапартом государственным советником.
По отзывам современников, Адель была очень красивой женщиной, брюнеткой с синими глазами, жемчужными зубами, которые охотно демонстрировала, невзирая на некоторую худощавость, она отличалась величественной осанкой. Герцогиня д’Абрантес в своих мемуарах отмечала взгляд ее синих глаз с поволокой, «против поистине чародейного воздействия которого нельзя было устоять, общее впечатление было таково, что он сначала притягивал, а затем околдовывал». Мадам де Ремюза добавляла к этой характеристике, что «ее глаза выражали все чувства, которые она хотела внушить вам, кроме искренности, поскольку черты характера склоняли ее к скрытности».
Сопровождая своего пожилого мужа, она попалась на глаза Бонапарту, который заметил ее. К концу периода Консульства Наполеон стал приглашать эту пару в Мальмезон и склонять Жозефину к тому, чтобы та приняла мадам Дюшатель в штат фрейлин. Похоже, поначалу Жозефина благосклонно отнеслась к ней, по слухам, не в последнюю очередь потому, что ее сын Евгений Богарне стал проявлять к этой даме повышенное внимание.
Историкам не удалось установить, когда началась связь Бонапарта с Аделью. 5 августа 1804 года мадам Дюшатель родила своего второго сына (первый появился на свет в феврале 1803 года). Дитя нарекли Наполеон Жозеф Леон, по случаю его рождения Бонапарт прислал матери свой портрет в рамке, инкрустированной бриллиантами. Молодая мать оставила у себя портрет, а рамку вернула, продемонстрировав тем самым свою полную бескорыстность. Супруги Бонапарт согласились быть крестными родителями младенца, что моментально породило слухи об истинном отцовстве ребенка, так что некоторые исследователи по сию пору включают его в перечень биологических детей Бонапарта.
Если верить герцогине д’Абрантес, в ноябре 1804 года, незадолго перед коронацией, Жозефина по поведению мужа на празднестве, устроенном маршалом Бертье, поняла, что «сие была любовь, а не предпочтение, скорее оскорбительное, нежели почетное… Сие была именно любовь, как в молодые годы; и голос Наполеона, его взгляд, все в нем выказывало сие в течение всего вечера».