Конечно, она получала удовольствие. А как же иначе? От робких поползновений Генри Ламба, неуклюже осуществленных и неумело проделанных, у нее даже пульс не учащался. Перед ее мысленном взором всегда возникало гибкое тело Джозефа Стритера. Все время, что она провела с Генри, каждый раз, когда постоялец целовал ее, ласкал или осторожно ощупывал, она думала о Джо. И когда в тот день Стритер повел ее в постель, это было как возвращение домой. А восхитительный взрыв сладострастия лишь подтверждал сделанный ею выбор.
Когда все закончилось, Эбби зашла попрощаться.
Она спросила, не плачу ли я. Я мрачно замотал головой.
— Ты, наверное, спрашиваешь себя почему… Почему я выбрала его, а не тебя. Тебе, наверное, больно. Ты мучаешься.
Я согласно простонал сквозь клейкую ленту.
— Мне неприятно это говорить, Генри, но это было закономерно.
Я снова простонал.
— Ты слишком хороший, — сказала она. — Тебе нужно стать немного потверже. Джо — другое дело. Он твердый как железо.
«Это не ты, — хотел сказать я. — Боже, Эбби, это совсем не ты».
— Джо знает, чего я хочу, — сказала она. — А ты… ты так и не понял меня за все это время. — Она печально улыбнулась. — Но мы останемся друзьями. Больше чем друзьями. Больше чем просто приятелями.
Я покачал головой.
— Послушай, нам с Джо пора уходить. У нас еще много дел. Извини. Честно. — Она поцеловала меня в лоб и вышла.
Я услышал, как хлопнула входная дверь, повернулся ключ в замке, а потом наступила тишина.
Наверное, я потерял сознание. Когда я открыл глаза, было уже темно, кровь у меня на запястьях засохла, и я испытывал невыносимо сильное желание помочиться. Но я был не один. За дверью слышались какая-то возня.
Кто-то пришел за мной? У Эбби проснулась совесть, и она вернулась? Дед?
Я услышал стук двери, потом чьи-то шаги и свое имя, произнесенное шепотом. Искорка надежды загорелась во мне.
Потом свет в глаза. Фонарь, направленный в лицо. Протянутые ко мне руки.
Я исступленно замычал вместо приветствия.
Мои спасители ухмыльнулись.
— Хэлло, сэр!
— Как дела, старина?
Рыжий содрал ленту с моего рта, и я вскрикнул от боли.
— Видок у вас хиловатый, сэр!
— Пожалуйста, — пробормотали. — Пожалуйста… Пожалуйста, помогите мне. Я знаю, между нами есть разногласия. Но ради бога, отпустите меня.
Один из них хохотнул.
— Извини, ягнячья котлетка. Но карты легли иначе.
Хокер потащил меня за руки и вытянул их из ленты так, чтобы обнажились запястья.
— Мы вам никогда не рассказывали о нашем перочинном ножичке? — спросил Бун.
— Странно, если не рассказывали, сэр, — фыркнул Хокер. — Мы всем рассказываем. На этом ножичке есть и открывашка для бутылок, и штопор, и такая штучка, чтобы выковыривать камни из лошадиных копыт.
Давление в мочевом пузыре стало невыносимым, и наконец я, к своему стыду, почувствовал, как теплая струя полилась в штаны, быстро пропитывая ткань.
Хокер сунул руку в карман своего блейзера. С нескрываемой гордостью он извлек оттуда длинный нож и поднес его к моему левому запястью.
— Пожалуйста! Что вы делаете? — закричал я.
Бун ухмыльнулся.
— Мы хорошие ребята.
— Мы самые крепкие парни в школе.
— Мы делаем только то, чего хотел ваш дедушка.
Холодная сталь на моей коже.
— Я бы не волновался, сэр.
— Выше нос, мистер Л.!
— Все это часть плана.
— Часть Процесса это все.
Хокер врезался в мое запястье, быстрыми вертикальными движениями добираясь до вен. Кровь заструилась из раны. С ужасающей ловкостью он сделал то же самое со второй рукой.
Когда я закричал, Бун прикоснулся пальцами к краю своей шапочки.
— Боюсь, нам нужно бежать, сэр.
— Но мы хотим вам сказать, что знакомство с вами было истинным наслаждением.
— Мы здорово повеселились.
— Такие шуточки!
— Такие розыгрыши!
— Тю-тю, сэр!
— Чирик-ку-ку!
Издав запах фейерверка и шербетных леденцов, они замерцали тусклым светом и исчезли, а я остался один в этой треклятой комнате, уже ослабевший настолько, что был не в силах кричать. Я лишь смотрел, как жизнь красной лужей вытекает из меня на пол. Я смотрел, пока это не стало для меня невыносимым. Я закрыл глаза, забылся в боли и сделал несколько последних вздохов.
Немного погодя сердце мое перестало биться, и я погрузился в темноту.
26
Я только что посмотрел то, что написал вчера вечером. Вы, несомненно, понимаете, что произошло. Другой рассказчик (незваный гость, злобный делец) вернулся, а я больше не владею своим пером.
Значит, вот оно как.
Финишный рывок.
27
Неожиданно я открыл глаза.
Я словно пробудился после необычайно яркого и грубого сна. Я чувствовал слабость и головокружение, во рту появился кислый привкус, но симптомы были не хуже, чем можно ожидать с похмелья после умеренных возлияний.
Я все еще сидел привязанный к стулу, но никаких порезов на запястьях не было. Натертые липкой лентой, они больше не кровоточили, я даже царапин на них не увидел. Никаких следов визита Старост тоже не было.
Вдруг оказалось, что лента, которой я был привязан к стулу, легко снимается. Она соскользнула с меня, как обертка.
Я встал на нетвердых ногах, чувствуя легкую тошноту и покалывание в онемевшем теле, но в остальном я был подозрительно целехонек.
Вспомнились слова мисс Морнинг об Эстелле — о том, как ее кожа сразу затянулась, после того как Директорат обескровил ее чуть ли не до смерти. Вспомнил я и ее намеки на историю этой квартиры и задумался над смыслом тех значков и символов, что нашла моя мать в спальне, да и над тем, какие именно операции я перенес в детстве, тоже задумался.
Несколько минут я, как страшный сон или галлюцинацию, гнал от себя все мысли о том, что случилось после ухода Джо и Эбби, но в глубине души знал: со мной что-то сделали, чему-то дан ход. Я даже знал название этого чего-то. Дед позаботился об этом, как и обо всем остальном.
Процесс.
Мы не считаем себя его друзьями, но в конечном счете следует признать, что с Генри Ламбом поступили несправедливо. То, что он позволил сделать с собой, было чрезмерным и бесчеловечным. Однако настоящая трагедия состоит в том, как медленно доходило до него все это.
Даже сейчас, когда конец близок, он не осознает всех своих унижений.
Я вышел из квартиры на улицу. Снегопад наконец прекратился, но Лондон после него стал чужим и незнакомым. Роботы были повсюду. Я не видел их, но я их чувствовал — они шли мимо меня, спешили, торопились в центр города. Казалось, они говорили между собой, и постепенно я стал разбирать — одна и та же песня на каждом углу, в каждом доме, одно и то же слово, повторявшееся снова и снова в мантре исступленной радости.
Левиафан. Левиафан. Левиафан.
Однако впервые за много недель я не испугался. Очень долго страх был моим ежедневным спутником, воем автомобильной сирены, который оказывал влияние на все мои решения, душил мое воображение, угнетал мою нравственность.
Мне и нужно-то было пройти всего несколько метров от входной двери, чтобы увидеть его. Почти полностью занесенное черным снегом, оно все еще оставалось безусловно узнаваемым — по завиткам седых волос, которые торчали, словно необычайно живучее растение, и по носу — длинному, как у какой-нибудь древней статуи, обнаруженной во время раскопок.
Тело моего деда.
Когда я начал понимать, что случилось, я упал на колени как подкошенный, словно кто-то со всей силы пнул меня сзади по ногам. На глаза навернулись слезы. Я не издал ни звука, но принялся почтительно соскабливать с его лица снег, как терпеливый археолог, дюйм за дюймом обнажал его резкие, усталые черты. Потом я услышал крик — уже гораздо ближе, чем прежде.
— Левиафан! Левиафан!
И одновременно я услышал их рваное дыхание и ощутил необычный, резкий запах их пота. Медленно, очень медленно поднял я голову.
Они появились как хулиганы на церковном празднике — человек двадцать, не меньше, все как на подбор с пунцовыми лицами, они угрюмо приближались тяжелой неуклюжей поступью, которая появляется у вас, когда вы выбираетесь из метро в час пик.
— Левиафан… Левиафан…
Я поднялся.
— Неужели вы не можете противиться этому? — спросил я у бородатого здоровяка в форме почтальона, который, казалось, вел толпу.
Он ощерился и выдохнул:
— Левиафан… Левиафан…
Я уже начал думать, что не так это и плохо — окончить свою жизнь рядом с дедом, как вдруг голова почтальона неожиданно взорвалась праздничным красно-розовым фонтаном. Не успев даже ойкнуть, он рухнул на землю, а все, что выше шеи, превратилось в осклизлый остов хрящей и костей.
Я повернулся. Возле моего дома стояла старая коричневая «нова», и из водительского окна высовывался человек, которого я вроде бы узнал. В руке он держал дымящийся пистолет.
— Садитесь! — закричал он. — Садитесь в машину!
При звуке выстрела роботы сжались от страха, но теперь пришли в себя и начали перегруппировываться и уже двигались в мою сторону, у них появился новый вожак — толстяк в полосатом костюме и полосатой рубашке.
Я в последний раз протянул руку и коснулся ладони деда.
— Это мой дед, — крикнул я в ответ. — Я не могу его оставить.
Человек в машине посмотрел на меня как на идиота.
— Вы уже ничего для него не сможете сделать.
— Вы не понимаете. Он… самый важный человек.
— Левиафан!
Живот распирал полосатую рубашку, жирная складка нависала над пряжкой ремня — вожак роботов решительно топал в моем направлении, остальные семенили следом.
— Да бога ради, садитесь вы в машину!
Я посмотрел на то, что надвигалось на меня, сжал руку деда и принял решение.
— Прости, — сказал я. — Прости меня. — Потом встал и повернулся.
Я подбежал к машине и забрался внутрь. Несмотря на изможденный вид, заросшие щетиной щеки и налитые кровью глаза, я тут же узнал своего спасителя.