Иногда хозяин не приходит вечером с работы — это значит, что он укатил на обкомовской «Волге» в колхозы… И, случается, из степной глубинки «Волга» привозит его не домой, а в областную больницу. Сказываются долгие годы партизанских боев и походов. В такие ночные часы, когда болезни и раны особенно напоминают о себе, на помощь приходят воспоминания молодости. О честной, славной, боевой молодости.
— Гриша, а какую же ты себе легенду выдумал?
— Народным учителем решил сделаться.
— Постой, постой, Грицько! Легенда‑то хороша, но какой же из тебя к черту интеллигент в этаком наряде? Да тобой детей можно пугать…
И командир Черниговского областного партизанского отряда Николай Никитич Попудренко весело рассмеялся.
Григорий Балицкий осмотрел себя и смутился. Но не потому, что на нем была незавидная одежонка — потерявшая цвет измятая гимнастерка, вытертое хлопчатобумажное галифе, старенькая кепка и потрескавшиеся, разбитые, грязные сапоги. Нет, экипировка вполне подходящая для партизанской жизни. Покраснел Гриша оттого, что, придумывая себе легенду, не обратил никакого внимания на свой вид.
«Вот так диверсант! Вот так разведчик! Да первый же попавшийся немец никаким легендам не поверит!..»
— Ничего, не горюй, — подбодрил Попудренко. — А ну пошли ко мне…
В штабной землянке Попудренко вытащил из‑под нар чемодан, раскрыл его и, не задумываясь, вынул оттуда новенький коверкотовый костюм, такие же новенькие хромовые сапожки и вышитую украинскую рубаху.
— Надевай!
— Да вы что, Николай Никитич? — растерялся Григорий.
— Бери, бери. На что оно мне… Переодевайся, быстро. Вот так. Погоди… Да у тебя, брат, и белье военное, со штампом. Бери мое! На важное задание идешь!..
Да, задание было действительно ответственное. Утром того же дня — 3 октября 1941 года — состоялось заседание Черниговского подпольного обкома партии. Партизанская война разгоралась. Нужно было связываться с отрядами, действовавшими в районах области, с подпольщиками в городах и местечках, координировать их действия, давать задания…
Как будто и просто… А на деле? На деле — опаснейшая работа. Уже не одна группа и не один связной сложили головы, выполняя такое задание. Незадолго перед Балицким ушли на связь в Чернигов партизаны Залесский, Тупица, Муха, Товчко. Ушли и не вернулись. Навсегда исчезли за тяжелыми дверями гестапо…
А теперь пришла очередь Григория Балицкого — бывшего помощника секретаря обкома. Ему поручили связаться с отрядами Менского и Сосницкого районов. Проводить Балицкого к землянке штаба собрался весь отряд. Попудренко дал последние указания, добрые советы.
Провожает Гришу и Маруся Товстенко — партизанская медсестра. Их любовь началась мирной теплой весной. А когда грянула война и враг приблизился к Чернигову, оба они, не задумываясь, пошли в отряд… И вот — первое расставание. Сколько их еще будет — прощальных поцелуев, тревожных взглядов, ожиданий…
Идет Сосницкими лесами Григорий день, второй, третий… Еще непривычно ходить в одиночку густым, суровым, темным лесом. Зашуршат листья под ногами, вскрикнет напуганная птица, треснет ветка — и уже настораживается, приостанавливается. Идет Гриша по компасу, ждет, что вот–вот окликнут: «Стой, кто идет?». Но за пять суток ничего особенного не произошло… Зато и Сосницкого отряда не было. Только следы врагов: следы автомобильных шин на лесных дорогах, окурки немецких сигарет, ограбленные фашистами партизанские базы. Где отряд? Как враг узнал об этих складах продовольствия и оружия? Кто‑то предал? Или не выдержал пыток? Как узнать?.. У кого спросить?..
На пятый день Григорий пошел в город Мену на связь с подпольной партийной группой.
Перед городом между двумя грушами закопал листок с решением, обкома, свое удостоверение, компас, листовки.
В Мену вошел Григорий со стороны села Макошино. Темнело. Только теперь, когда потянуло дымком, теплом жилья, почувствовал Грицько, как ему хочется спать, согреться, услышать человеческий голос…
У крайней хаты Гриша постучал в калитку. Вышла пожилая женщина. Он вежливо поклонился.
— Добрый вечер. Нельзя ли у вас переночевать?
— Заходи, сынок! Будь ласков!..
Приветливо улыбаясь, женщина ввела его в светлицу, протянула чистый рушник.
— Мойся, сынку, а я тебе зараз вечерять соберу.
Она не спрашивала, кто он, откуда, куда идет… Поставила на стол миску с ароматным борщом, нарезала хлеба… Григорий ел, а женщина, подперев щеку рукой, рассказывала, что ее единственный сын в Красной Армии, на фронте бьется, что муж в армию не попал, а вот пришли фашисты, схватили его, увезли на работу в Германию. И нет теперь от него ни слуху ни духу.
Женщина рассказывала, и слезы катились по ее щекам.
Когда гость поел, Анна Ильинична Сущенко — так звали хозяйку — постелила кровать, а сама полезла на печь. Но Григорию не спалось. Поворочавшись с боку на бок, он встал и в темноте заходил по комнате.
— Что тебе, сынку? — спросила хозяйка.
— Хочу кое‑что записать… Можно засветить каганец?
— Зажги… Спички на припечке. Только сначала окна занавесь.
«Я знаю на память, слово в слово, решение подпольного обкома, — размышлял Балицкий. Нужно зашифровать его, чтобы ничего не забыть, чтоб все в точности донести до подпольщиков… Во что бы то ни стало нужно пробраться в Сосницкие леса, передать им решение…»
Балицкий начал записывать решение обкома в блокнот. Конечно, шифровать, чтоб никто не понял, о чем идет речь. В постановлении говорилось о подготовке партизан к зиме, о том, что нужно копать землянки, организовывать продовольственные и военные базы в лесах. А Гриша писал в блокноте так: «Готовить школьные помещения к зиме, подумать о школьных буфетах». В решении говорилось об уничтожении врага, а Гриша заменил эти слова невинной фразой: «Плохих, непослушных учеников строго наказывать, выгонять из школы…»
Закончив свои «педагогические» заметки, Григорий крепко уснул. Утром быстро умылся, оделся, поблагодарил за ночлег и пошел на явочную квартиру на Комсомольской улице.
— Анна Ильинична, — спросил он с порога, — а где тут у вас Комсомольская улица…
— Не знаю… А по–старому как?
— По–старому? И я не знаю… Вот голова! — ругнул себя Григорий. — Не знаю старого названия. А еще подпольщик!..
Первым, кого встретил Григорий в городе, был какой‑то дед, до самых глаз заросший бородой.
— Дедушка, вы не знаете, где Комсомольская улица? — спросил Балицкий.
Дед проницательно оглядел незнакомца с ног до головы и ласково сказал:
— Почему же нет. Обязательно знаю… Давай проведу!
«Ну и везет мне на людей», — подумал Григорий, шагая следом за провожатым.
Вместе они вышли на широкую улицу. Невдалеке большой дом с вывеской: «Комендатура».
«Неудачно выбрал путь старик, — с досадой подумал Гриша. — Ну да ничего, пронесет»…
Поравнялись с часовым. И тут дед (как потом выяснилось, его фамилия была Глухенький) внезапно остановился, кивнул головой на Балицкого.
— А ну‑ка возьми этого… Шляется тут, Комсомольскую спрашивает… Болыиевицкие названия почитает…
«Бежать? — пронеслось в голове Балицкого. — Поздно… Ну, Грицько, держись!..»
— Ты что же это, батя? — прикидываясь удивленным, сказал Григорий. — За что?
— Иди, иди, — огладил бороду старик и прищурил глаз. — Зараз там разберутся. Пришла наконец наша власть!..
Подталкивая в спину стволом автомата, часовой повел Балицкого к коменданту.
Впервые Григорий так близко видел врага. Он стоял перед ленивым тучным офицером. Офицер сидел за столом, молча посматривал на Балицкого, курил сигарету и пускал дым через ноздри. Наглядевшись, он что‑то сказал часовому, который тотчас же вышел.
Вскоре в комнате появился переводчик — тщедушный человечек с тонкой гусиной шеей. «Что‑то, сдается, знакомое лицо, — подумал Григорий. — Где мы с ним встречались? »
Офицер начал допрос: «Кто такой? Откуда? Почему здесь? »
— Я учитель. Жил и работал в Холмах, — спокойно объяснил Балицкий. — Сейчас там беспорядки, школы не работают. А здесь, в Мене, я слышал, новые власти вскоре собираются открыть школу…
— Да, это так, — важно кивнул комендант.
Часовой быстро, привычными движениями обыскал Григория, положил перед комендантом блокнот, узелок, в котором, оказались десяток яблок и ломоть хлеба. Комендант перелистал блокнот.
— А зачем тебе эта… Комсомольская? А?..
— В Мене я впервые, господин комендант. Остановиться мне негде, а на Комсомольской — вот только номера не помню — живет мой приятель по университету. Думал, переночевать у него, а завтра собирался прийти к вам просить работу. Я без работы прожить не могу.
— Да, я думаю открыть школу с 15 октября. Придешь через денек зарегистрируешься. А там увидим.
И комендант швырнул Григорию блокнот…
Балицкий пошел было к двери.
— Стой! — вдруг крикнул переводчик, — а ты в Чернигове не работал?
— Нет, — твердо ответил Григорий.
— Ой, брешешь!.. А и впрямь, разве ты не работал в Чернигове?
— Нет, в Чернигове бывал на совещании учителей, а работать не работал.
— А в Шостке?
— Ив Шостке не бывал.
— Теперь Григорий уже припомнил, кто его допрашивает: это был преподаватель немецкого языка из шосткинской школы. Некоторое время Балицкий работал в областной газете, ездил по всей области, видел в школе и этого типа… Хорошо еще, что предатель никак не может свести концы с концами в собственной памяти.
— Ну как? Все? — нетерпеливо спросил комендант.
— Я, видно, обознался, герр комендант, — угодливо наклонился переводчик, — спутал с кем‑то…
— Марш! — крикнул комендант Балицкому.
— Ты наведывайся, — крикнул вслед переводчик.
— Обязательно, а как же! — откликнулся Балицкий…
Он вышел на улицу. Предатель–старйк, который привел его в комендатуру, сидел на лавочке неподалеку от часового и деловито крутил козью ножку. Проходя мимо него, Григорий отвернулся.