Из рядов заложников выхватили Шевченко Степана. Его без допроса протащили мимо профессора, и снова в хате раздался выстрел.
Вслед за Степаном проволокли Федора Василенко.
Почти одновременно на противоположном конце села вспыхнула чья‑то хата, за ней — вторая, третья…
Гестаповцы делали все это подчеркнуто демонстративно перед профессором, словно подготовляли его к признанию на суде.
Затем обер–фюрер встал на пригорке перед народом и начал обвинительную речь. Он кричал, угрожал, предостерегал, но никто ничего не слышал. Его слова звучали, как выстрелы, и глушили человеческое сознание.
Ярошивцы даже и сейчас не помнят, долго ли он говорил. Это были страшные минуты, когда, казалось, и солнце как тусклый круг заколебалось на небе.
Обер–фюрер закончил речь и подал знак.
Четверо из спецкоманды приблизились к профессору, чтобы схватить и тащить его в хату.
Но тут произошло невероятное.
Не дожидаясь, когда его схватят, Буйко сам, собрав все свои силы, напрягся, рванулся и, опираясь спиной о ствол тополя, встал на искалеченные ноги, содрогаясь всем телом.
Воспаленные глаза его пылали огнем. В этот миг он был страшен и грозен.
Гестаповцы окаменели.
Профессор немного постоял, переводя дыхание, — видимо, хотел что‑то сказать людям, но удержался: его слова принесли бы им еще большее горе. И он только посмотрел на них. Но посмотрел с такой теплотой, что этого взгляда ярошивцы никогда не забудут. Затем прощально глянул куда‑то вдаль, где виднелся лес, и, шатаясь, сам направился к хате.
Однако шел он недолго. Не сделал и нескольких шагов, как ноги у него подломились, он упал.
Дух остался, гордость осталась, но сил уже не было.
Жандармы схватили и поволокли его.
Никто не видел, что гестаповцы делали с профессором в хате, только слышно было, как что‑то грохотало там, будто шла борьба. Наконец из двери хаты выбежал запыхавшийся и разъяренный обер–фюрер. Руки его были в крови. Глаза лихорадочно шарили вокруг, будто высматривали, чем бы добить профессора…
Вскоре и остальные гестаповцы выскочили из хаты, а за ними черными клубами ударил дым — из двери, из окон, из печной трубы…
И вдруг из окна полыхавшей хаты негромко, но отчетливо прозвучали слова проклятия.
Обер–фюрер бешено рявкнул на своих подчиненных. Три жандарма схватили пустые ведра и куда‑то побежали. Люди думали, что они испугались того, что совершили, и решили потушить пожар. По вот жандармы вернулись с полными ведрами. Запахло бензином. Хату облили со всех сторон, а последнее ведро выплеснули в окно.
И, как взрыв, ухнуло пламя.
Над селом, над рекой, над лесом поднялся огромный огненный столб, высоко–высоко взметнувшийся в синеву осеннего неба…
Умолкли громы. Солнце разбило тучи. Снова спокойно и весело засверкала речка Ирпень. А над нею, на высоком берегу, на месте страшного пожарища, выросла могила, убранная цветами. К той могиле сходятся люди и склоняют перед нею головы как перед святыней.
И широко–широко за реки и моря разносится слава — слава о мужестве, об отваге, о величии человеческой души.
И. ВиноградовГОРЯЧЕЕ СЕРДЦЕ
Непроглядной осенней ночью, искусно обходя вражеские гарнизоны и посты, мы пробирались на восток, к месту расположения штаба 2–й бригады.
Было известна, что штаб находится где‑то в районе Серболовского леса — то ли в Чертове, то ли в Вязовке. Об этом нам сообщили связные — Саша Попов и Ваня Александров, недавно совершившие поход в Серболовский лес. Они-то и принесли приказ о выходе нашего отряда «Пламя» к месту дислокации штаба. Приказ был отдан командиром бригады Николаем Григорьевичем Васильевым и комиссаром Сергеем Алексеевичем Орловым. Мы знали этих двух вожаков только по рассказам, лично с ними не встречались. Поэтому ко всему прочему добавилось и любопытство: посмотрим, какие‑то они из себя.
Решение командования собрать воедино разбросанные по псковской земле малочисленные партизанские отряды, входящие во 2–ю бригаду, было вполне разумным и полностью совпадало с нашими планами. Четыре месяца мы действовали в отрыве от бригады в своем родном Славковском районе. Вели разведку, создавали подпольные партийные организации, распространяли листовки, минировали дороги, нападали на небольшие группы фашистских солдат, подбивали их автомашины. И все это нам удавалось.
Но в середине октября, слишком рано для этих мест, ударила зима. Выпавший снег принес непреодолимые трудности. Немецкие каратели стали охотиться за нами по следу. Какие бы замысловатые петли ни устраивали мы на снегу, все равно оставались уязвимыми. Выход был один: изменить тактику, собрать силы бригады в один кулак и действовать вместе, крупным соединением.
И вот мы в Глотове, деревне, ставшей временной столицей Партизанского края. Нам разрешили отдохнуть. А через день, после того как мы отогрелись, обсохли, отмылись в бане, переоделись, нас выстроили в шеренгу на деревенской улице.
— Смирно! — скомандовал командир отряда Леонид Цинченко, как только завидел приближавшихся к нам руководителей бригады. — Товарищ комбриг, разрешите доложить. Славковские партизаны прибыли.
Васильев (а мы сразу узнали его) внимательно оглядел нашу пестро одетую группу и спрятал в уголках губ чуть наметившуюся улыбку. Он был в черной длиннополой шубе, перепоясанной ремнями, с маузером на боку — высокий, стройный, прямой. Из‑под воротника шубы виднелись петлицы, на которых красовались два прямоугольника. Мы всматривались в его лицо. Большой открытый лоб, умные серые глаза, густые, сросшиеся на переносице брови, крутой подбородок с характерной глубокой ямкой посредине.
— Суровый! — шепнул мне Вася Крылов, разглядывая комбрига.
Я верил и не верил его словам. Под хмурыми бровями Васильева весело искрились такие ласковые глаза, а на губах еле заметно светилась такая добрая улыбка, что трудно было поверить в суровость характера этого человека. Потом мы убедились, что мягкости и доброты у Васильева было не меньше, чем строгости, но, зная свое положение, он всегда старался быть твердым, строгим и требовательным. Вот и сейчас, знакомясь с нами, как бы заново принимая нас в ряды 2–й бригады, комбриг чуть скосил глаза в сторону, пристально рассматривая незнакомых ему людей, и твердым командирским голосом сказал:
— Приветствую вас, товарищи, на партизанской земле! Будем теперь воевать вместе. Отряд ваш невелик. Мы решили объединить вас с дедовичанами. Вольетесь в отряд «Буденновец». Командует им Николай Рачков, человек храбрый, лихой. Помните: драться нам придется много и отчаянно. В бою держитесь друг друга: рука к руке, плечо к плечу. Ясно?
— Ясно, товарищ комбриг! — хором ответили мы.
Разойдясь по отведенным нам для отдыха квартирам, мы все еще продолжали делиться мыслями о комбриге. Общий вывод был таков:
— Боевой командир! С таким не заскучаешь.
И верно. Скучать нам не пришлось. Боевые операции следовали одна за другой. Комбриг не любил бездеятельность. Он не ждал, когда враг навяжет бой, а искал врага и вступал с ним в схватку. За его плечами было немало боев. Это он, Васильев, в ночь на 5 октября водил партизан на разгром фашистского гарнизона на станции Судома. Это под его командованием был сметен с лица земли гарнизон фашистов в Плотовце…
Собственно, Николай Васильев и в тыл врага попал именно потому, что рвался к боевой жизни, стремился попасть туда, где опаснее. А случилось это так.
В первых числах июля 1941 года в Новгороде, где Н. Г. Васильев работал начальником Дома Красной Армии, шла эвакуация. Этим же был занят и Васильев. Он готовил к отправке на восток армейское имущество. Здесь же размещался партизанский отдел Северо–Западного фронта, возглавляемый полковым комиссаром Алексеем Никитовичем Асмоловым.
Васильев пристально наблюдал за тем, что происходило вокруг. Во двор Дома Красной Армии приходили незнакомые ему люди. Одни были одеты в гражданское, другие — в военное. Эти люди вооружались, обучались военному делу, затем группами уезжали куда‑то на машинах. Повсюду кучами лежали гранаты, винтовки, пистолеты, продовольствие, обмундирование.
Асмолов заметил необычный интерес Васильева к происходившему, его энергичную работу и однажды осторожно спросил:
— Скоро вы закончите эвакуацию. А потом куда?
— Есть распоряжение выехать с имуществом на восток, — недовольно ответил Васильев. — Но мне это не по душе. Воевать хочу. — И, круто повернувшись и блеснув глазами, он неожиданно спросил: — Товарищ полковой комиссар! Пошлите и меня туда.
— Куда?
— Думаю, что угадал. К немцам, под Старую Руссу.
Общий язык был найден быстро. А вскоре пришло указание откомандировать Васильева в распоряжение штаба фронта.
В это время в районе Старой Руссы собралось около ста партийных и советских работников, главным образом порховичей и дновцев, вышедших из вражеского тыла. Они‑то и составили ядро 2–й бригады, командиром которой стал Н. Г. Васильев. Было ему тогда 32 года. К этому времени Васильев уже 12 лет состоял в рядах Коммунистической партии.
Бригада вышла в район озера Полисто и Серболовских лесов. Она объединила многих партизан Псковщины, рассеянных по своим районам. Вскоре о ее действиях узнала еся страна. Об успешных боях 2–й бригады не раз сообщало Советское информбюро, конспиративно называя это соединение группой отрядов под командованием товарищей В. и О. (Васильева и Орлова).
Здесь‑то, более чем в ста километрах за линией фронта, и зародился широко известный в стране Партизанский край — обширный советский район. В крае были восстановлены органы Советской власти. Работали колхозы и сельсоветы, школы и больницы, выходили печатные газеты. Жизнью населения края руководили специально созданные для этой цели тройки — своеобразные райкомы партии и райисполкомы в тылу врага. Крестьяне жили по законам Советского государства. Это был настоящий советский строй, партизанская республика.